— Готова, — сказал Виктор. — Ты всегда была готова.
Он надавил.
И член сына вошёл в маму.
Сначала — головка. Легко. Без сопротивления. Её тело приняло его, как замок принимает ключ. Малые губы обхватили ствол, головка почти вошла в дырочку.
— Ещё, — сказал Виктор.
Он сжал ладонью ягодицы Тома — и надавил вперёд.
Член вошёл глубже.
Том задохнулся. Его мир сузился до одного ощущения — там, внизу живота, где начиналось нечто немыслимое.
Его головка скользнула по набухшим, сочащимся смазкой губам матери — странное, обжигающе интимное прикосновение кожа к коже. А потом… он вошел.
Это был не резкий прорыв, а медленное, но неостановимое погружение в плотную, горячую и скользкую плоть. Его член, тугой и напряженный, встретил сопротивление, но лишь на долю секунды. Следом на него хлынула волна влажной, обволакивающей теплоты. Влагалище Эмили, разогретое, насильственным возбуждением, приняло его с необыкновенной легкостью.
Том чувствовал, как гладкие, влажные стенки маминого влагалища, обхватили его со всех сторон, были такими податливыми и в то же время упругими. Они не просто окружали его член — они обжимали, плотно прилегая. Том ощутил, как мамино влагалище, все еще пульсирующее от недавнего оргазма, непроизвольно сжалась. Это был короткий, судорожный, но невероятно сильный захват — глубокая, сжимающая волна, которая прошла по всей длине его члена, заставив его яички подтянуться, и вызвавшая внизу его живота необычайно сильное ощущение наслаждения. Стенки не просто были скользкими от смазки — они были живыми, они дышали, пульсировали вокруг его члена, и каждая такая пульсация вызывала первобытные инстинкты, ему не нужно было говорить, что он должен делать, его тело знало само. Член будто набух еще сильнее.
И том полностью вошел в маму — до самого основания. Его лобок прижался к её лобку. Чёрные волосы матери — аккуратно подстриженные — коснулись его кожи. Его член — весь, до основания — исчез внутри неё.
Эмили закричала. Не от боли. От того, что её влагалище пульсировало вокруг его члена — ритмично, как сердце, с такой силой, что он чувствовал каждое сокращение. Малые губы прилипли к его лобку. Из неё хлынула новая волна смазки — густая, тёплая, обволакивающая, стекающая по ее промежности и его бёдрам.
Виктор убрал руку.
— Видишь? — сказал он. — Ничего сложного. Ты просто вернулся в свою маму.
Виктор схватил Тома за бёдра — ладони легли плотно, и пальцы впились в мягкую плоть, как тиски. Он не толкал. Он направлял.
— Двигайся, — сказал он. — Медленно. Вперёд-назад. Как будто… качаешься на волнах.
И он начал.
Сначала — лёгкое движение назад. Член Тома почти вышел из неё. Малые половые губы, всё ещё набухшие, дрожащие, обхватили член сына, не желая отпускать, оставляя на коже тонкую, прозрачную нить.
Потом — вперёд. Член вошёл — глубоко, плотно, до самого основания.
Шлёп — лобок Тома ударил по лобку матери.
Эмили вскрикнула. Не от боли. От ощущения — что он снова внутри, полностью, без остатка. Её влагалище сжималось вокруг него — сериями: сжалось — отпустило — сжалось сильнее. Каждое сокращение всасывало его глубже, как будто тело знало — это член её сына, и оно не хотело его отпускать.
— Сильнее, — сказал Виктор.
Том увеличил амплитуду.
Теперь член Тома почти полностью выходил из влагалища матери и затем снова входил до упора.
Шлёп. Шлёп. Шлёп.
Смазка хлынула волной — уже не прозрачная, а мутноватая, с перламутровым отливом, стекающая по промежности Эмили, капающая на пол. Малые губы — тёмно-розовые, распухшие — колыхались при каждом движении, то смыкаясь вокруг ствола, то раскрываясь, обнажая вход, из которого сочилась влага.
Тело Тома двигалось само, повинуясь древним инстинктам. Вдруг он вдавил себя — резко, отчаянно, как будто пытался полностью сам войти в маму. Он задохнулся. Его тело застыло. Член пульсировал — раз, два, три — коротко, судорожно. Из него вырвалась струйка — не мощный фонтан, как у взрослого, а тонкая, почти прозрачная струйка. Она хлынула внутрь — глубоко внутрь мамы, прямо туда, где когда-то началась его жизнь. Том застонал — коротко, хрипло, как раненый зверёк. Его ноги подкосились. Он едва не упал, но Виктор удержал его за бёдра. Том кончил.
— Видишь? — усмехнулся Виктор. — Ты вернулся.
Глава 4. Трио.
Виктор отвёл Тома к скамейке — тяжёлой, железной, с проушинами по углам и мягким, но твёрдым покрытием из медицинского винила. Том шёл, как сомнамбула: ноги подкашивались, взгляд — пустой, в глазах — только тень того, кем он был ещё утром. Виктор уложил его на спину. Он не сопротивлялся. Только дрожало — мелкой, непрекращающейся дрожью, как у щенка после удара.
— Руки над головой, — приказал он.
Том поднял руки. Виктор защёлкнул наручники на запястьях, продел ремни через верхние проушины и стянул их так, что плечи Тома прижались к скамье, локти — развёрнуты в стороны. Потом — ноги: лодыжки в ремни к проушинам снизу. Том лежал теперь как на операционном столе: распятый, открытый, беззащитный.
Виктор подошёл к Эмили. Отстегнул ремни на кресле. Она чуть не упала — её тело всё ещё дрожало от последствий оргазма, мышцы были напряжены, влагалище сокращалось, из него сочилась тонкая струйка — смесь её смазки, спермы ее сына. Она попыталась встать. Но ноги не слушались. Слишком много адреналина, слишком много боли, слишком много стыда.
— Вставай, — сказал Виктор.
Она не смогла.
Он взял её за плечи — и потащил. Не грубо, но без жалости. Дотащив до скамейки, сказал:
— Ложись на него, — сказал он. — В 69.
Эмили замотала головой.
— Нет… пожалуйста… не так… не так…
Щ-хххххххх!
Шокер — в живот Тому. Он выгнулся, вскрикнул, пальцы сжались в кулаки.
Щ-хххххххх!
Шокер — в её бедро, в ту же точку, что и раньше. Эмили закричала — и сама переступила через сына. Она буквально упала на него. Бедрами — к его голове. Головой — к его бёдрам. Так, как и велел Виктор — в позу 69.
Её раскрытая пизда — мокрая, набухшая, дрожащая — оказалась точно над его лицом. Буквально в паре сантиметров. Он чувствовал её тепло, её запах — густой, сладковато-солёный, с лёгкой кислинкой, как перезревший инжир. Малые губы, тёмно-розовые, блестели от ее смазки и его спермы. Влагалище слегка пульсировало, выделяя свежую порцию влаги — прозрачной, липкой, блестящей.
А его член — только что кончивший, но уже снова напрягающийся от близости — оказался у её губ.
Виктор быстро закрепил её. Руки — к нижним проушинам, у ног Тома. Ремни — не туго, но и без люфта. Ноги — к верхним проушинам, у его головы, колени согнуты, бёдра раскрыты, так что её лоно было точно над его ртом, как спелый плод над жаждущими губами.
Он отступил на шаг.
— Лижи мамину пизду, — приказал он Тому. — И ты, — он посмотрел на Эмили, — соси член сына. Выполняй наконец свой материнский долг.
Том не шевелился. Виктор не стал ждать. Он наклонился, взял его голову за волосы и вдавил в пизду Эмили. Губы коснулись малых губ матери. Виктор приставил шокер к шее Тома. Том инстинктивно открыл рот. И лизнул. Он уже не стал сопротивляться. Язык — сначала неуверенно, потом — с нарастающей жадностью — прошёл по всей длине ее щелки: от клитора вверх, между губок к дырочке — туда, откуда сочилась влага, где пульсировала жизнь. Он лизал, потом снова обхватил клитор губами и стал сосать, одновременно двигая кончиком языка по головке из стороны в сторону.
А Эмили…
Она смотрела на член сына. Его плоть, всё ещё пульсирующей от недавнего оргазма. На каплю — уже не прозрачную, а молочно-белую, густую, с едва уловимым перламутром — на самой головке.
Она уже не плакала. Просто открыла рот. И взяла его в себя. Сначала — только головку. Мягко. Губы сомкнулись вокруг неё, как кольцо. Язык — тут же прижался к уретре, лизнул каплю. Вкус был неожиданным: не горький, не кислый — сладковатый, как тёплое молоко с мёдом, с лёгким металлическим оттенком.
Потом — глубже. Она опустила голову. Член вошёл в её рот на половину, Потом — полностью. Она начала сосать. Медленно. Ритмично. Не как шлюха. Как мать, которая отдаётся, чтобы спасти.
Её губы двигались вверх-вниз, языком — кругами по стволу, по головке.
А Том…
Он просто отдался своим инстинктам, сегодня было слишком много боли, он больше не хотел, не мог сопротивляться. Он лизал — как лизал до этого: кругами, всасывая, вводя языком глубоко между малыми половыми губами матери, нащупывая клитор, облизывая его, как конфету. Его пальцы, прикованные к скамье, сжались в кулаки. Дыхание участилось.
Из неё снова потекла влага — густая, тёплая, с перламутровым отливом. Она капала ему на щёки, на нос, стекала в рот. Он глотал.
А она сосала — глубоко, ритмично, не останавливаясь ни на мгновение. Её губы, влажные от слюны и его спермы, скользили по его члену в том же темпе, в каком его язык двигался внутри неё. Растрёпанные волосы рассыпались по его бёдрам, щекоча кожу, и всё её тело покачивалось в едином, неразрывном ритме, каждое движение его языка отзывалось движением её губ.
Виктор отошёл к стене. Присел на стул. Сложил руки на груди и смотрел.
