Глава 18. Принятие.
Том продолжал двигаться по инерции. Волна только что пережитого накрыла его с опозданием — когда непосредственная угроза в лице Виктора исчезла, дверь закрылась и они остались вдвоём. Осознание того, что только что произошло, обрушилось на него всей своей тяжестью. Его выебали в жопу. По-настоящему. Не дилдом, не пробкой, а настоящим членом, который входил в него глубоко и грубо, пока он лежал, уткнувшись лицом в пизду своей матери. Он чувствовал, как из его все еще приоткрытого ануса тёплыми, густыми струйками медленно вытекает сперма Виктора, стекает по внутренней стороне бёдер. Это ощущение было невыносимым. Липким. Чужим. Оно жгло кожу сильнее любого стыда.
Он наклонился ниже, обхватил мать руками, прижался лицом к её шее. Его тело начало сотрясаться от рыданий, которые он больше не мог сдерживать. Горячие, солёные слёзы потекли по его щекам — сначала редкими каплями, потом сплошным потоком. Его пальцы судорожно впивались в её плечи. Он не мог остановиться. Не мог дышать. Он плакал и буквально вжимался в нее всем телом, как будто пытался спрятаться внутри неё целиком, вернуться туда, откуда вышел когда-то, в то единственное безопасное место.
— Мам… мам… — его голос был сдавленным, разбитым, тонким, как в детстве, полным того самого первобытного ужаса, с которым ребёнок просыпается от кошмара и ищет защиты. — Он… ебал меня… по-настоящему…
Эмили обхватила его обеими руками, прижимая к себе так крепко, как только могла. Её ладони заскользили по его влажной, дрожащей спине — медленно выписывая круги на лопатках, спускаясь к пояснице, снова поднимаясь к плечам. Она чувствовала, как под её пальцами дрожит каждый мускул, как сотрясается его тело от беззвучных рыданий.
— Тихо, тихо, малыш, — зашептала она, прижимаясь губами к его виску, к мокрой от слёз коже. — Я здесь. Я с тобой. Мы вместе.
Её ноги, всё ещё обхватывающие его бёдра, чуть сильнее сжались, удерживая его внутри, не давая выскользнуть. Она ритмично, почти незаметно покачивала тазом — лёгкими, плавными движениями снизу вверх, навстречу его расслабленному телу. Каждое такое движение заставляло его член, всё ещё твёрдый, глубже погружаться в неё, напоминая ему, что он не один. Её внутренние мышцы мягко сжимались вокруг него в такт этим движениям, обволакивая теплом, успокаивая, забирая часть его боли, растворяя напряжение в горячей, влажной глубине её тела.
— Это просто тело, малыш, — прошептала она, прижимая его голову к своей груди. — Просто дырочки.
Её сердце так сильно билось, что, казалось, вот-вот проступит сквозь тонкую кожу. Она взяла его ладонь и прижала к этому месту, чтобы он чувствовал ритм, чтобы почувствовал доказательство того, что она здесь, с ним.
— Вот чувствуешь? Это я. Твоя мама. И я всегда буду с тобой.
Она нежно поцеловала его в висок, в мокрые от слёз волосы, потом в щёку, в уголок губ.
— Посмотри на меня, — тихо попросила она, и когда он поднял на неё глаза, красные, опухшие, потерянные, она заглянула в них с той бесконечной глубиной, на которую способна только мать. — Мы… мы здесь, вместе. Ты сейчас внутри меня. В том самом месте, где ты рос девять месяцев. Откуда вышел в этот мир, мой маленький. Ты слышишь? Ты во мне. Самый родной. Самый близкий. Мы — мама и сын. Это у нас никто не отнимет. Никогда.
Её рука скользнула с его затылка вниз, по позвоночнику, к пояснице, потом ниже, пальцы легонько сжали его ягодицу, вжимая его ещё глубже. Её движения тазом стали чуть заметнее, чуть ритмичнее, и её голос, когда она заговорила снова, приобрёл новые интонации — низкие, тягучие.
— Чувствуешь, как моя пизденка обнимает твой член? — прошептала она ему на ухо, и её дыхание было горячим и влажным. — Как она сжимается вокруг тебя? Держит тебя? Не отпускает? Она всегда будет держать тебя, малыш. Она нуждается в тебе. Я нуждаюсь в тебе.
Её пальцы гладили его поясницу, спускались ниже, скользили по ложбинке между ягодицами, совсем легонько, почти не касаясь, просто напоминая, что она рядом, что она чувствует его всего, без остатка.
— Каждая клеточка моего тела хочет, чтобы ты был во мне, — продолжала она, и в её шёпоте звучала такая пронзительная, тёплая близость, такая бездонная материнская нежность, что каждое слово окутывало его израненную душу, убаюкивало, возвращало домой. — Ты мой. Весь. И твой член — мой. И пока ты во мне — ты дома.
Она снова поцеловала его — на этот раз в губы. Поцелуй был долгим, тёплым, полным той особой нежности, какая бывает только между самыми близкими людьми. Его губы дрогнули, а потом ответили ей — сначала робко, неуверенно, словно он боялся спугнуть эту нежность, а потом смелее, требовательнее, вкладывая в поцелуй всё, что не мог высказать словами.
И она почувствовала — его тело начало расслабляться. Сначала плечи, которые он держал напряжёнными, словно готовясь к новому удару, медленно опустились. Потом спина, всё ещё вздрагивающая от рыданий, стала мягче под её пальцами. Его дыхание, ещё недавно рваное и прерывистое, выровнялось, задышало в такт с её дыханием, сливаясь в один медленный, успокаивающий ритм.
Он крепче обнял её — обеими руками, прижимаясь всем телом, как в детстве, когда просыпался от кошмара и искал её тепло. А потом, почти незаметно, его бёдра начали двигаться. Медленно, глубоко, осторожно — он входил в неё чуть глубже, нащупывая тот самый ритм, который успокаивал его лучше любых слов. Это была его естественная потребность — быть внутри мамы, чувствовать её, теряться в ней, находить себя заново в этом единственном убежище, которое у него осталось.
Эмили прижалась к сыну ещё теснее, её руки обхватили его влажную спину, пальцы нежно перебирали волосы на затылке. Она двигала тазом навстречу его медленным, глубоким движениям — плавно, ритмично, убаюкивая его внутри себя, как когда-то убаюкивала в колыбели, в самом тёплом и безопасном месте, которое она могла ему дать.
— Всё хорошо, мой мальчик, — прошептала она, её губы касались влажной кожи, дыхание согревало висок. — Ты дома. Ты всегда будешь дома.
Том лежал на матери, его тело расслабилось, и напряжение постепенно покидало его. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки. Его член всё ещё был внутри неё, и он ощущал, как мама мягко, ритмично сжимает его внутренними мышцами — эти лёгкие, тёплые пульсации посылали по всему телу волны глубокого, успокаивающего наслаждения. Он лежал, прислушиваясь к её ровному сердцебиению, и вопрос, который назревал всё это время, наконец, прорвался наружу тихим, надтреснутым шёпотом, в котором смешались боль, непонимание и детская жажда справедливости:
— Мам… почему он это делает с нами? Что мы ему сделали?
Эмили не ответила сразу. Она продолжала гладить его по голове, пальцами перебирая влажные, спутанные волосы, и смотрела в потолок из голого бетона, в маленькие, всё видящие линзы камер.
— Мы ничего ему не сделали, малыш. Ничего. — Её голос был тихим, усталым, но твёрдым. — Мы не украли у него деньги. Мы не оскорбили его. Мы даже не знали его. Мы просто… оказались. Как листок на ветру, который прибило к его ногам. Как мышка на дороге перед машиной. Никакой причины. Никакого смысла.
Она тяжело вздохнула.
— Ты знаешь, почему лев в саванне убивает антилопу? — спросила она вдруг. — Не потому, что антилопа его обидела. Не потому, что она сделала что-то плохое. А потому что он голоден. И потому что может. У него есть когти, клыки, сила. А у антилопы — только быстрые ноги, и то не всегда спасают. Вот и вся причина.
Её рука продолжала гладить его по голове, медленно, убаюкивающе.
— Виктор… он как тот лев. Мы ничего плохого ему не сделали. Мы просто были. Мать и сын. И он увидел в нас идеальную игрушку, которую захотел получить. Это могли быть другие. Любая другая мама с сыном, которые попались бы ему под руку. Но так получилось, что повезло нам.
Она повернула голову и посмотрела на него — в его красные, опухшие от слёз глаза.
— Не ищи в этом смысла, солнышко. Не ищи вины. Её нет. Есть только сила и слабость. Есть только хищник и жертва. Камень падает вниз, лев ест антилопу, вода течёт под гору. Так устроен этот мир. Ну а мы… — она горько усмехнулась, — а мы просто оказались на его пути. И теперь мы здесь.
— Он просто монстр, — выдохнул Том, и в его голосе, впервые за всё это время, звенела неподдельная, чистая ненависть. — Это же несправедливо! Кто вообще дал ему право так поступать с нами?!
Эмили замерла на мгновение, её рука на мгновение остановилась в его волосах, а потом продолжила своё успокаивающее движение.
— Монстр… — повторила она за ним задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — Знаешь, малыш, у всех людей есть мечты. Фантазии. Тёмные или светлые, плохие или хорошие. Одни люди так и остаются в своих мечтах. Они сидят годами и думают: «вот бы сделать это», «а что если я попробую, то», «да вот я бы ему показал». Но они не делают ни шага, чтобы это осуществить. Их держит страх. Закон. Совесть. Слабость. Чужие мнения. Они боятся осуждения, наказания, неудачи.
Она сделала паузу, её пальцы перебирали его волосы, а бёдра чуть заметно покачивались, напоминая, что он всё ещё внутри неё.
— А есть другие люди. Как Виктор. У них тоже есть мечты. Только эти люди… они… сильные. Они не ждут, пока всё произойдёт само собой. Они не ждут, пока кто-то даст им разрешение или право. Они точно видят свою цель — и идут к ней. Несмотря ни на что. Преодолевая всё на своём пути. Им плевать на мнение общества. Плевать на законы. Плевать на то, что другие скажут «нельзя».
