Глава 8. На грани.
Когда зашипела гидравлика и тяжёлая дверь бункера, сдвинувшись в сторону, открыла проход, Эмили лежала на спине с широко расставленными ногами и чуть приподнятыми бёдрами, а Том, устроившись между ними лицом к её лону, продолжал вылизывать: его язык скользил по малым губам вверх, к клитору, затем вниз, к самому входу, собирая последние остатки спермы и смазки. Он не остановился, услышав шаги, — он должен был продолжать.
Виктор вошёл с подносом, на котором стояли две миски тушёного мяса с овощами и две чашки крепкого чая, и, увидев их, усмехнулся — не злобно и не язвительно, а с той удовлетворённой лёгкостью, с какой мастер смотрит на ученика, впервые безошибочно повторившего упражнение. Он аккуратно, не торопясь, поставил поднос на пол у решётки.
Том продолжал лизать.
— Как успехи? — спросил Виктор ровным, почти дружелюбным голосом.
Эмили не подняла головы, подавив жгучую волну стыда, поднявшуюся изнутри, она ответила чётко, без пауз и без дрожи:
— Мы сделали десять раз.
Виктор кивнул и удовлетворённо улыбнулся.
— Молодцы. Так держать. Приятно видеть, как сын заботится о пизде своей матери.
Он сделал паузу, и когда заговорил снова, голос его стал твёрже:
— Но не расслабляйтесь.
Виктор открыл решётку, вошёл в их камеру и посмотрел Эмили прямо в глаза.
— Давай-ка повтори правила. Они должны от зубов отскакивать.
Она начала говорить — ровно, без запинки, без пауз. Голос звучал монотонно, лишённый интонаций, словно она зачитывала протокол.
— Я не имею права закрываться. Пизда, соски должны быть всегда видны, всегда доступны для Тома.
— Он должен следить за моим телом. Если появляется хоть один волосок — он обязан немедленно удалить его. Я не имею права это делать сама. Только он.
— Том обязан следить за моей пиздой. Следить, чтобы она была всегда чистой, мокрой, готовой. Он должен вылизывать её после каждого полового акта.
— Как только у Тома встаёт член — у нас есть пятнадцать секунд, чтобы его член оказался в моей пизде.
— Пока его член стоит — он остаётся в моей пизде. Его можно вынимать только для смены позы.
— Мы обязаны ебаться минимум десять раз в день. Каждый день.
Она замолчала. Том всё ещё лизал.
Виктор кивнул.
— Отлично. И помни о наказании.
— Ну что ж, — сказал он, ровным, деловым голосом, как у инструктора, завершающего тренировку, — поужинайте и спать. На завтра у вас уже есть план по ебле.
Он сделал паузу и внимательно посмотрел на Эмили:
— Но не забывай — это минимальное число половых актов. Так что настоятельно рекомендую не злоупотреблять этим минимумом и ебаться нормально.
Он посмотрел на них — на Эмили, всё ещё лежащую с раскрытыми ногами, на Тома, прижатого к её пизде, с лицом, уже покрытым её смазкой, — и добавил, почти ласково, но с лёгкой угрозой:
— Твоя пизда и член твоего сына созданы друг для друга. Не забывайте об этом.
Потом развернулся, шагнул к выходу, не торопясь, как человек, который знает: они выполнят все чего бы им это ни стоило. У самой двери он задержался, подошёл к железному шкафу, открыл его, вынул две новые, в целлофане, зубные щётки и маленький тюбик пасты, и пластиковый стакан. Небрежным жестом он бросил их на матрас, рядом с ними.
— И помните, — усмехнулся он, уже поворачиваясь к выходу, — гигиена прежде всего.
Виктор вышел. Тяжёлая стальная дверь медленно закрылась, полностью отрезая их от внешнего мира — ни звука, ни света, ни воздуха извне. Только тишина, нарушаемая работой системы вентиляции. Только камеры, только запах пота, спермы и еды с подноса.
Некоторое время они ещё лежали — Эмили на спине, со всё ещё широко разведёнными ногами, и Том между ними, лицом, прижатым к её влажной, открытой плоти. Его язык давно собрал последние капли, но не останавливался — инстинктивно, жадно продолжал водить по розовой, блестящей слизистой, а пальцы раздвигали её малые губы, чтобы лучше видеть тёмно-розовое, слегка пульсирующее отверстие, которое только что сжималось вокруг его члена. Он смотрел в эту дырочку, в которую только что кончил, и жгучее, животное желание смешивалось со стыдом от осознания, что это вагина его матери. И самое страшное было не в желании, а в том, что эти два чувства — вожделение и стыд — уже не могли существовать отдельно.
— Нам надо поесть, — сказала Эмили, голос был тихим, но чётким, как будто возвращала его из другого мира.
Она осторожно поднялась, взяла миски с подноса, одну протянула Тому. Они сели рядом, бок о бок. Первый кусок мяса, попавший в рот, Эмили, вызвал странный шок — она почувствовала вкус. Не пепельную пустоту, как вчера и сегодня утром, а насыщенный, глубокий вкус тушёной говядины, моркови и лука, с лёгкой нотой тимьяна. Она вдруг подумала, что их обычный с Томом ужин: паста с соусом из банки, курица-гриль из супермаркета не шли ни в какое сравнение с тем, как их кормил их тюремщик и мучитель. Глоток чая согрел ее изнутри. Она ела медленно. Вдруг пришло осознание: он не собирается их убивать, он готовит их к долгому, методичному использованию, и он только начал. От этой мысли у Эмили похолодело внутри — не от страха скорой смерти, а от ужаса перед бесконечностью кошмара.
Когда они поели, она взяла миски, вымыла их, и поставила на поднос обратно под решётку — ровно, точно, как будто это могло повлиять на его отношение к ним.
Потом они сели рядом, прижавшись друг к другу, плечо к плечу, бедро к бедру. Эмили, перебарывая стыд развела ноги в стороны так что бы сын мог видеть ее пизду.
Через минуту Том тихо спросил, глаза опущены, пальцы теребили край матраса:
— Мам… он сказал, что десять — это минимальное число… значит, нам надо больше?
— Да, — ответила она, не колеблясь. — Мы должны больше. Потому что он предупредил — нельзя злоупотреблять этим «минимумом». Если будем делать только десять… он может решить, что мы сопротивляемся.
Том помолчал. Его взгляд скользнул вниз — к её лону, к длинным малым губам, блестящим от влаги, к клитору, слегка набухшему.
— Значит… и сегодня нам надо ещё?
Эмили прижала его к себе — одной рукой обняла его за плечи, другой — медленно, почти невзначай — коснулась его члена. От ее прикосновения он сразу ожил. Она погладила — кончиками пальцев, от основания к головке, один раз, потом второй.
— Да, — сказала она, голос стал тише, но не слабее. — Мы должны делать столько, сколько сможем. Чтобы он видел, что мы подчиняемся ему, делаем то, что он приказывает.
Том не ответил. Только кивнул.
И через секунду, с той робкой прямотой, с которой задают вопрос, зная, что ответ будет болезненным, спросил:
— Мам… — голос Тома дрогнул. — Почему за нами никто не приходит? Почему нас до сих пор не спасли?
Вопрос повис в воздухе. Эмили на мгновение задумалась, но её рука не остановилась, пальцы продолжали ритмично скользить по его члену — вверх, вниз, задерживаясь на головке, чувствуя, как под её лаской он наливается жаром, становится твёрже с каждым ударом сердца.
Сказать правду — значит сломать его, лишить последней надежды. Солгать — поселить в нём ложные ожидания, которые рухнут при первом же столкновении с реальностью.
Она выбрала полуправду.
— Потому что Виктор сделал всё, чтобы нас не искали, — сказала она, и голос её звучал ровно, почти спокойно. — Он подложил тела в нашу машину, нашу одежду — ту, что заставил нас снять, мои украшения, наши телефоны, часы. Полиция нашла машину, наши вещи. Они нашли обгоревшие тела — похожие на нас — и сделали предварительный вывод: мы погибли.
Она сделала паузу. Пальцы чуть сильнее сжали член сына, потом она скользнула ниже, к мошонке, и начала массировать — медленно, методично.
— Но дядя Марк и тётя Клэр знают меня. Они не поверят, что я была пьяна. Особенно Клэр. Они потребуют ДНК-экспертизу. И когда поймут, что это не наши тела — тогда начнётся настоящий поиск. ФБР, полиция, все силы — будут прочёсывать каждый дом, каждый подвал.
Она наклонилась и, не переставая ласкать его, прижалась губами к его виску — короткий, тёплый поцелуй, от которого он вздрогнул.
— А пока, — прошептала она, — мы должны выживать. Не раздражать его. Не провоцировать. Выполнять. Делать больше, чем требуется. Пока они не найдут след.
Её пальцы снова сомкнулись вокруг головки — влажной, напряжённой, готовой, — и она слегка сжала, чувствуя, как он дёргается в ответ.
— А для этого, — добавила она, глядя ему прямо в глаза, — нам нужно быть сильными. И выносливыми. Очень выносливыми. Ты меня понимаешь?
Она взяла его руку и мягко потянула вниз, к своему лону. Вложила его пальцы в себя — в уже влажную, готовую дырочку, давая почувствовать, как она его ждёт, как давно ждёт.
Прикосновение к маминому телу оказалось сильнее любых слов. Член Тома встал мгновенно — твёрдый, напряжённый, готовый.
Эмили легла на спину, развела ноги. Том переступил через неё, опустился на колени, направил член ко входу — уже не робко, а уверенно, — и вошёл в неё одним движением.
Несколько минут спустя, двигаясь в ней в размеренном ритме, он тихо спросил:
— Мам… значит, нам надо это всё делать… и просто ждать, пока нас освободят?
