Глава 5. 15 секунд.
Тишина.
Она навалилась тяжело, как влажная ткань, пропитанная страхом. Том лежал на матрасе, всхлипывая, потирая место укола. Эмили подползла к нему и снова обняла. Они сели и прижались друг к другу. Том наконец позволил себе расслабиться. Он прижался лицом к груди матери, впился пальцами в её плечи, цепляясь за единственное, что ещё осталось от мира, и прошептал, почти беззвучно, с дрожью в голосе, которую невозможно было скрыть:
— Мам… больно…
Эмили обняла его крепче, прижала к себе так, как будто могла передать ему своё тепло, свою силу, и забрать взамен его боль. Она гладила его волосы, целовала в лоб, в висок, шептала слова, в которые не верила сама, но должна была сказать, потому что он — её сын, и единственное ради чего она все ещё могла думать, все ещё могла бороться.
— Всё будет хорошо, сынок… боль скоро пройдёт… мы сильные… мы выдержим… и нас найдут… обязательно найдут… мы же ехали к твоей тёте, моей сестре Клэр, помнишь? Она, наверное, уже бьёт тревогу — мы уже должны были приехать, а твой дядя Марк — он же лучший адвокат штата, у него связи в полиции, в ФБР, везде… он, наверное, уже поднял на ноги всех… уже ищут машину… уже проверяют камеры… уже едут сюда…
Она говорила быстро, не останавливаясь, как будто каждое слово — нить, которая ещё держит их над пропастью, и, если замолчать — нить порвётся, и они упадут в бездну окончательно; в её голосе не было паники, только напряжённая, дрожащая надежда, искусственно поддерживаемая, как пламя в ветреную ночь.
Когда его дыхание чуть выровнялось, он перестал дрожать так сильно, и его пальцы разжались, она отстранилась на сантиметр, посмотрела ему в глаза — зелёные, как и её, и твёрдо сказала:
— Нам надо поесть.
— Я не буду… — прошептал он, не глядя на поднос, — мне противно. Я не буду есть то, что он принёс…
— Нам надо быть сильными, — сказала она, — нам надо выжить и дождаться помощи. А для этого — надо есть. Даже если противно. Даже если страшно.
Она потянулась к подносу, где их ждала простая, но старательно приготовленная еда — рассыпчатый пропаренный рис с едва уловимым сливочным запахом и гуляш из нежного мяса, томленый с луком и морковью в густом, чуть сладковатом соусе. В ином мире от этого запаха проснулся бы аппетит.
Эмили взяла миску с подноса и протянула ему вместе с ложкой. Он взял дрожащими руками. Потом взяла миску себе.
Она подала пример сыну. Она жевала и глотала механически, не чувствуя вкуса еды, почти давясь. Сочетание риса с мясом было идеальным, но её язык и нёбо словно онемели. Единственное, что она ощущала — тяжесть, как будто она глотала мелкие камешки, которые опускались в сжатый спазмом желудок. Вкус, какой бы он ни был — пропал в пустоте между ужасом и отчаянием.
Том последовал за ней. Его движения были робкими. Он взял ложку, поднес ко рту. Рис был рассыпчатым, мясо — мягким и ароматным. Но и он не почувствовал ничего. Ни соли, ни сладости соуса, ни жирности мяса. Еда была безвкусной, как пепел. Он глотал её, потому что так сказала мама. Потому что ложка была в его руке. Потому что надо было делать то немногое, что ещё оставалось под их контролем.
Они ели молча, любые слова теперь казались бессмысленными в этой бетонной гробнице.
Когда миски опустели, они по очереди выпили по стакану густого, слегка терпкого компота — ещё одна любезность от Виктора. Эмили собрала посуду, вымыла под струей холодной воды. Мыла долго и тщательно, сама не зная, зачем — может быть, это была глупая попытка восстановить хоть крупицу контроля, а может, просто механическая привычка многих лет, заставлявшая содержать дом в чистоте. Вымытые миски и стаканы она аккуратно расставила на подносе. Посуда мягко стукнула о пластик — звук был до жути бытовым и неуместным в этом месте.
Они сидели и молчали после еды. Свет в бункере был ровным, стерильным — он лился сверху, из аккуратно вмонтированных в потолок светильников, не оставляя теней, проникая в каждую щель, делая пространство плоским и безжалостно чистым, как операционная перед сложной процедурой. Эмили машинально гладила сына по спине, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждый мускул, сведённый в постоянном напряжении. Её взгляд блуждал по камере, упираясь в стены, в кран — и наконец упал на матрас. На его потертой поверхности лежал триммер.
Чёрный, пластиковый, неприметный. Простой бытовой прибор. Но сейчас он казался самым чудовищным предметом в этой комнате. Хуже шокера. Хуже ножа. Потому что в нём заключалась не боль, а еще более страшная пытка.
Слова Виктора вертелись у неё в голове, как раскалённые угли. "Если завтра увижу хоть один волосок на твоём теле — твой сыночек получит шокером по яйцам… такого крика и таких конвульсий ты никогда в жизни не видела." И дальше: "…получит шокером по яйцам столько раз, сколько волосков я насчитаю."
Эмили почти физически почувствовала это. Она представила сухой щелчок, судорожный изгиб его худой фигуры, немой крик, вырывающийся из перекошенного рта. Раз. Потом ещё раз. И ещё, ещё, ещё… у неё потемнело в глазах.
Эмили посмотрела на Тома. Он сидел, поджав колени, уставившись в одну точку. Её взгляд скользнул по его телу — по бледной коже, испещрённой красными следами от ударов шокера. Она вспомнила, как он дергался на полу, как выгибался дугой, как хриплые, нечеловеческие крики вырывались из его горла. Каждый раз это было похоже на маленькую смерть.
Это была не пустая угроза. Она уже видела, как это будет. Виктор не просто ударит — он будет бить методично, раз за разом, вжимая электроды в самую чувствительную плоть её сына. Сначала Том будет кричать, потом — выть. А потом, когда голос сорвётся в хрип, его тело продолжит содрогаться в конвульсиях, и он будет ловить ртом воздух, но не сможет даже закричать. И Виктор заставит её на это смотреть.
Желудок Эмили сжался. По спине побежала ледяная полоска пота. Она не просто боялась за него — она уже видела это внутренним взором, четко, как киноленту: его дергающееся тело, перекошенное, залитое слюной и слезами лицо. И взгляд — остекленевший от боли, но в последней, отчаянной искре сознания полный невыносимой мольбы к ней, к маме, — остановить то, что она остановить не в силах. Этот немой крик был бы страшнее любых слов.
Откладывать было нельзя. Эта мысль буквально вонзилась в нее, острая и беспощадная, пробив пелену страха. Надежда на чудо, на то, что Виктор передумает, была смертельной ловушкой. Каждая минута промедления приближала тот миг, когда контакты шокера коснутся нежной кожи её сына.
Выхода не было. Ей придётся лечь перед ним. Придётся раскрыться и заставить его взять в руки этот чёртов триммер, чтобы уничтожить последние границы между матерью и сыном. Стыд поднялся откуда-то из живота, горячей и тошнотворной волной, обжигая горло и лицо. Всё её существо вопило от ужаса, требуя спрятаться, сжаться в комок, исчезнуть.
Но рядом сидел он, её мальчик, её сын, её Том. И шокер был уже приставлен к нему — невидимый, но абсолютно реальный. Оставалось лишь нажать на спуск. И она вдруг поняла с чудовищной отчётливостью: её нерешительность, её проклятый стыд, её желание спрятаться — это и есть тот палец, который нажмёт на кнопку. Каждая секунда ее нерешительности приближала тот миг, когда тело её сына начнёт биться в агонии. Это она, своим бездействием, становилась палачом.
Тишина в камере стала невыносимой. Эмили смотрела на триммер, и каждый удар сердца отсчитывал секунды до того момента, когда придётся сделать следующий вдох, следующее движение. Наконец, медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой силы, она подняла голову.
Их взгляды встретились. В зелёных глазах сына, таких же, как у неё, она увидела немой вопрос и липкий, животный ужас. Она глубоко, судорожно вздохнула, и этот звук показался оглушительным в гробовой тишине бункера.
— Том… — выдохнула она.
Это было не имя. Это был стон, мольба, приказ — всё сразу. Она сделала ещё один вдох, и когда заговорила снова, её голос был ровным, лишённым интонаций.
— Том. Возьми триммер.
Он не шевелился. Смотрел на неё широко раскрытыми глазами, не в силах осознать приказ.
— Мама… — сорвалось с его губ тихим, дрожащим шёпотом, больше похожим на молитву о спасении.
— Возьми, — приказала она, вкладывая холодный пластик в его дрожащую руку. Его пальцы послушно, но безвольно сомкнулись на нём.
Отведя его руку в сторону, она отползла на середину матраса и, не колеблясь ни секунды, легла на спину. Она больше не думала о стыде — это было непозволительной роскошью. Холодная, жёсткая ткань неприятно обожгла разгорячённую кожу. Зажмурившись на мгновение, чтобы справиться с бешеным стуком сердца, она открыла глаза и уставилась в бетонный потолок, готовясь к тому, что должно было случиться.
— Ну, раздвинь же наконец свои чертовы ноги, — прошептала она сама себе, как приказ, и её тело послушалось. Колени согнулись, ступни упёрлись в матрас, и она развела бёдра в стороны. Воздух бункера, коснулся её промежности — обнажённой, уязвимой, уже лишённой всякой тайны после сегодняшнего дня. Теперь ей предстояло пережить ещё большее унижение.
Она повернула голову к сыну. Он сидел на коленях, сжав в руке триммер, и смотрел на неё с таким ужасом, будто она просила его ударить её ножом.
— Начинай, — сказала она просто.
Он не двинулся. Его взгляд метнулся от её раскрытого лона к её лицу и обратно.
