Виктор взял Тома за плечо и с силой подвел его к креслу, в котором была закреплена его мать.
— Открой глаза, — раздался ровный голос Виктора.
Том не шелохнулся. Его веки были сжаты так плотно, что по краям выступили слезы. Он дрожал, как в лихорадке.
Виктор не стал повторять. Он поднес шокер к ребрам Тома. Раздался сухой треск, и Том, вскрикнув, затрясся, но глаза не открыл. Почти сразу же последовал второй разряд, в то же место. Тело Тома выгнулось от боли, его лицо исказила гримаса страдания, и из горла вырвался сдавленный, хриплый стон.
— Прекрати! Не трогай его! — закричала Эмили, дергаясь в ремнях, ее голос был полон животного ужаса и ярости. Она видела, как дергается ее сын, и это было невыносимее любой боли, которую могли бы причинить ей самой. Ее материнский инстинкт, подавленный страхом, на мгновение прорвался наружу. В этом крике смешались мольба к Виктору и отчаянный приказ сыну.
— Том! Том, открой глаза! Делай, что он говорит! Пожалуйста, открой! — ее крик сменился на отчаянные, почти истеричные уговоры. Она понимала, что каждое неповиновение будет оплачено его болью. И это было хуже, чем ее собственная агония.
Щ-хххххххх!
Третий удар — в спину. Том рухнул на пол, задёргался, из горла вырвался хриплый, животный звук. Виктор рывком поднял его на ноги.
— Том! — Эмили рванулась в кресле, но ремни впились в кожу, не давая пошевелиться. — Открой глаза! Открой! Пожалуйста, сынок, открой! Смотри на меня! — голос её ломался, но в нём была мольба и приказ одновременно. — Я здесь! Я с тобой! Но ты должен… ты должен выжить!
Сквозь боль и страх Том слышал отчаянные крики матери. Его веки, слипшиеся от слёз, медленно, мучительно разомкнулись. Картина, представшая перед ним, врезалась в сознание раскалённым клеймом.
Мать была в кресле.
Её ноги, широко разведённые, были зафиксированы на холодных металлических подпорках. Руки закреплены на подлокотниках. Вся её поза была воплощением беспомощности и открытости. Но самое страшное были её глаза — наполненные слезами, полные боли и унижения, они смотрели прямо на него. В этом взгляде было всё: отчаяние, стыд, мольба не смотреть — и одновременно приказ смотреть, чтобы он остался жив.
Том не закричал, не заплакал громко, а просто замер. Как будто внутри него что-то оборвалось.
Эмили смотрела на него. Она хотела сказать: "Прости. Прости. Прости". Но слова были уже не нужны. Он уже все понял.
В натянутой тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами Тома и тяжелым дыханием Эмили, голос Виктора прозвучал с леденящей спокойной обыденностью. Он не кричал, не угрожал. Он просто задал вопрос, как мог бы спросить о погоде.
— Ну что, Том? Ты раньше видел мамину пизду?
Слова повисли в воздухе, грубые и похабные, оскверняющие саму суть связи между матерью и сыном. У Эмили перехватывало дыхание, словно от удара в живот. Ее рот открылся в беззвучном крике, а по лицу разлилась такая волна жгучего стыда, что ей показалось, будто ее кожу опалили огнем. Она инстинктивно попыталась сомкнуть ноги, но стальные упоры держали их разведенными, выставляя ее сокровенную наготу перед ее сыном.
Том замер. Его мозг отказывался обрабатывать этот вопрос. Он стоял, опустив голову, горящие щеки были залиты слезами стыда и унижения. Он не мог вынести взгляд матери, не мог вынести взгляд этого мужчины. Он смотрел в пол, желая провалиться сквозь него.
— Я задал тебе вопрос, — холодно произнес Виктор, и его палец снова лег на кнопку шокера.
— Нет… — выдавил Том, его голос был тихим, надтреснутым шепотом, полным муки.
Уголок губ Виктора дрогнул в короткой, беззвучной усмешке. В его глазах не было ни злобы, ни наслаждения. Скорее, холодное, почти академическое любопытство, как у исследователя, ставящего свой жестокий эксперимент.
— Ну что ж ты за мать, — произнес он тем же ровным, тихим голосом, в котором вдруг появилась фальшивая, ядовитая укоризна. — Даже не показала сыну, где он родился. Разве так можно?
Эти слова, облеченные в форму родительского упрека, прозвучали чудовищнее любого оскорбления.
Эмили закричала — но это уже не был крик протеста. Это был вопль разрываемой души.
— Ты ублюдок! Ублюдок! — вырывалось из неё, с хрипом, с кровью во рту от прикушенной губы. — Он мой сын! Мой сын! Ты слышишь?! Не трогай его! Делай со мной что хочешь, но не трогай его!
Она рвалась в кресле, ремни врезались в запястья и бёдра, кожа уже начала стираться, но она не чувствовала боли. Была только одна мысль: стереть эти слова из его головы. Но она знала — это уже невозможно. Они уже там. Навсегда.
Виктор сильнее подтолкнул Тома, заставив его сделать еще несколько неуверенных шагов к креслу, пока тот почти не оказался в паре сантиметров от закрепленных ног матери. Пространство между ними, прежде бывшее зоной безопасности и любви, теперь было наполнено леденящим ужасом и стыдом.
— Ну что ж, — голос Виктора сохранял свою ужасающую, бесстрастную мягкость, — сыграем в небольшую игру.
Он отошел к стальному шкафу, открыл его и выбрал из множества инструментов длинный нож с узким, отполированным до зеркального блеска лезвием. Холодный свет ламп зловеще играл на острие.
Вернувшись, приподнял кончиком ножа подбородок Эмили.
— Я буду показывать на часть твоего тела, — объяснил он, переводя взгляд с ее побелевшего лица на испуганное лицо Тома, — а ты будешь объяснять сыну, как она называется. И для чего нужна. Урок анатомии так сказать.
Эмили застыла, ее дыхание перехватило. Это было за гранью любого кошмара.
Виктор дал ей пару секунд на осознание, а затем добавил, постукивая рукояткой шокера по своей ладони:
— Если ответишь неверно… или откажешься… сын получит удар. Понятны правила?
Эмили не шевелилась. Только дыхание — короткое, поверхностное.
— Начнём, — сказал Виктор.
Кончик холодного стального лезвия коснулся ее соска. Эмили вздрогнула всем телом, как от ожога. Ее разум метнулся в поисках выхода, но его не было.
— Это… это грудь… — прошептала она, ее голос был хриплым и надломленным.
Виктор не двигался. Кончик ножа сильнее врезался в ее сосок. Он смотрел на нее, и в его взгляде читалось ожидание. Он ждал большего.
— Для… для кормления… — выдавила она, чувствуя, как горит ее лицо. Она смотрела на Тома, умоляя его глазами понять и простить.
Но Виктор медленно покачал головой. — Неверно, — произнес он спокойно.
Он повернулся, и быстрым, точным движением ткнул шокером в плечо Тома. Раздался щелчок, и Том вскрикнул, дергаясь и падая на колени.
— Мама! — его голос был полон боли.
Эмили зарыдала, дергаясь в ремнях. —Нет! Прекрати!
Виктор снова поднес кончик ножа к ее соску. Его выражение лица не изменилось.
— Повторяю вопрос. Как это называется, и для чего нужно?
Тишина в бункере стала еще более зловещей, нарушаемая лишь прерывистыми рыданиями Эмили и тяжелым дыханием Тома. Она понимала, что "грудь для кормления" — это не тот ответ, который он хотел услышать. Он хотел унижения. Хотел, чтобы она сама унизила себя в глазах сына.
Ее губы дрогнули. Она смотрела на Тома, который с ужасом смотрел на нее, потирая онемевшее плечо.
— Сосок… — выдохнула она, и это слово обожгло её изнутри, как глоток кислоты. Она зажмурилась, не в силах видеть реакцию сына. — — Он… он нужен для… для возбуждения…
— Для возбуждения кого? — голос Виктора оставался ровным, как будто он вел научный диспут.
Эмили, разрываясь между стыдом и страхом за сына, выдавила сквозь слезы
— Женщины…
Кончик ножа все еще упирался в ее сосок, вызывая острую режущую боль.
— И как его возбуждать? — последовал следующий вопрос, безжалостный и методичный.
Эмили зажмурилась, слезы текли по ее щекам, смешиваясь с потом. Ее грудь болезненно вздымалась в такт прерывистому дыханию.
— Трогать… — прошептала она, ее голос сорвался. — Ласкать… губами… языком…
Каждое слово отдавалось у нее внутри жгучим стыдом. Она чувствовала, как Том, стоявший рядом, замирает, и ей хотелось крикнуть ему, чтобы он не слушал, но она не могла.
Лицо Виктора не выражало никаких эмоций. Он просто продолжил, указывая ножом на сосок, который под воздействием стресса, холода и унижения непроизвольно сжался, налился кровью и стал твердым.
— И как понять, что он возбужден? — его тон был все так же спокоен.
Эмили, не в силах открыть глаза, чувствовала, как ее соски затвердели от холода и унижения, как они торчат, выдавая реакцию тела, которую она не могла контролировать. Ее голос, когда она заговорила, был сдавленным, полным отвращения к себе:
— Он… они становятся твердыми…
Виктор медленно перевел взгляд с Эмили на Тома. Том стоял, опустив голову, его тело сжималось от страха и стыда.
— Ну, что ты стоишь? — спросил Виктор, поворачиваясь к Тому. — Мама только что тебе сказала, что надо делать с ее сосками.
Том не шелохнулся. Он стоял, как статуя, дрожа изнутри. Его взгляд упёрся в пол. Он слышал, но не верил. Не мог поверить, что это произошло. Что это произносится вслух. Что это — не кошмар, а все это происходит наяву.
— Просто подойди к маме, возьми в рот сосок и пососи его, как ты делал, когда она кормила тебя молочком.
