Этот коктейль из жидкостей был отвратителен. Он вызывал рвотный спазм где-то глубоко в горле. Том глотал слюну, пытаясь смыть его, но вкус лишь распространялся, въедался.
Однако тело жило своей жизнью. С каждой минутой его движения, поначалу робкие и вымученные, становились… увереннее. Не осознанно. Инстинктивно.
Вместо быстрых, стыдливых движений язык начал скользить целенаправленно. Он провёл им по её половым губам — длинным, мясистым, тёмно-розовым, припухшим от возбуждения. Кончик языка прошёлся по их внутренней стороне, собирая густую, тягучую влагу. Потом скользнул в ложбинку между ними, туда, где жар и влажность ощущались сильнее всего.
Здесь, у самого входа, смесь жидкостей была гуще, горячее. Его язык, как будто против его воли, раздвинул её набухшие малые губы шире. Кончик проник внутрь ее дырочки — совсем чуть-чуть. Ощутил горячую, скользкую слизистую, всё ещё пульсирующую, всё ещё выделяющую соки. Вкус здесь был концентрированным. Горечь спермы Виктора смешивалась со сладковатым привкусом маминого возбуждения — того самого предательского возбуждения, что не угасло, а даже наоборот, такое ощущение, что усиливалось.
Том застонал, но звук застрял у него в горле. Его собственное дыхание стало частым и горячим. Он ненавидел себя за это. Ненавидел своё тело, которое откликалось. Но он не мог остановиться. Ритм задавали не его мысли, а что-то глубинное, животное, пробуждённое болью, страхом и этими самым вкусом.
Виктор повернулся к Эмили. Посмотрел на нее холодным оценивающим взглядом.
— А ты, — его тон стал ледяным. — Продолжай сосать член сына. И не вздумай остановиться, пока я не прикажу тебе. Если я увижу, что вы прекратили хоть на секунду — получите. Он — по яйцам. Ты — по клитору. И не надейтесь меня обмануть. — Он медленно обвёл взглядом голые бетонные стены, где в углах, под потолком, чёрными безликими точками смотрели объективы камер. — Здесь везде камеры.
Сказав это, Виктор развернулся и направился к массивной двери бункера. Звук его шагов гулко разносился под бетонными сводами, отражаясь от стен. Он не оглянулся. Не проверил, подчинятся ли они. Он знал.
Гидравлика зашипела. Массивная стальная дверь медленно, неумолимо поползла вбок, открывая проход.
— Наслаждайтесь обществом друг друга, — бросил он через плечо, и его фигура скрылась в проёме.
Последним, что они увидели, была его прямая спина, исчезающая в тёмном проёме. Гидравлика зашипела. Массивная дверь закрылась — глухо, окончательно, как дверца сейфа, запечатывающая слиток в подземном хранилище. Щёлкнул замок. Звук был сухим, металлическим и невероятно громким в оглушительной внезапной тишине.
В бункере повисла тишина, нарушаемая только ровным, навязчивым гудением вентиляции — ровным, как пульс самой тюрьмы. Теперь это был единственный звук их мира. И под этот мерный, безжизненный гул, в полной изоляции, начался их новый цикл существования — язык сына, послушно вылизывающий мать, и губы матери, обхватывающие член её сына.
Эмили сосала член сына и все прокручивала в голове момент похищения. "Том захотел в туалет, можно было проехать до ближайшей заправки, зачем я выключила двигатель. Почему поверила ему? Он был слишком чист. Слишком вежлив. Слишком… идеален. Как картинка в журнале. А в жизни так не бывает. Только в мышеловках."
Она вспомнила — как смотрела на его микроавтобус. "Наверное строитель", — подумала я. "И он выглядел так надежно, слишком надежно, слишком вежливо, слишком спокойно"
Она прокручивала в голове всё заново и заново:
"Надо было бежать, и звонить 911, может успела бы добежать до зоны приема и вызвать. Можно было сказать — спасибо, не надо, — остановился ли бы он тогда? Или испугался бы тащить нас в машину через дорогу. Можно было… можно было… можно было…"
И снова мысль: "он все просчитал заранее. Он знал, что она мать. Что она не побежит, пока сын рядом. Что она согласится на всё, лишь бы его не тронули. И он знал, что делал. Он был готов"
Мозг Эмили бился как раненая птица в клетке: "Теперь — выход? Камеры в каждом углу. Бетонные стены, пол потолок, наверное, глубоко под землей. Сейфовая дверь. Везде камеры — все видно и, наверное, все записывается. Даже если бы мы попытались как-то освободиться — он увидит. Он вернётся. И тогда…"
Она вспомнила его взгляд — когда Том сосал её клитор. Не похоть. Научный интерес. Как у биолога, наблюдающего за размножающимися животными. "Он не хочет нас убить. Он хочет нас использовать."
Она закрыла глаза. И сосала. Потому что другого выбора нет. Потому что он смотрит. Потому что он вернётся. И пока она сосёт — Том жив.
Том лизал с закрытыми глазами. Он тоже видел камеры и знал, что за ними следят за каждым их движением. И если он остановится — ударят её. Сначала. Потом — его. Потом — снова её. И так, пока мама не закричит "Делай то, что он говорит!"
Зашипела гидравлика — тихо, но неотвратимо, как дыхание зверя. Тяжёлая стальная дверь бункера медленно отворилась, и Виктор вошёл. В руках — поднос. На нём — две миски: металлические, глубокие, без ручек. В них — тушёная говядина с рисом. Еда пахла домом. Тёплым, уютным, нормальным домом. Он поставил поднос прямо на матрас в нише — аккуратно, чтобы не опрокинуть.
Эмили и Том всё ещё лежали на скамье в позе 69. Ее губы были всё ещё сомкнуты вокруг его члена. Его язык всё ещё между малыми половыми губами матери. Они не останавливались. Ни на секунду. Ни на миг. Они знали: камеры видят всё.
Виктор подошёл. Остановился в полуметре. Иронично усмехнулся.
— Сынок вылизывает пизду, из которой появился на свет, а мамочка сосет его член, который недавно спустил сперму в ее пизду — сказал он. — Как же это мило.
Он потянулся к ремням. Освободил их — сначала Эмили, потом Тома. Движения были плавными, почти заботливыми.
— Давайте, быстро в камеру. Ужин готов.
Эмили попыталась встать, но ноги отказались подчиняться. Мышцы, проведшие часы в неестественном напряжении, дрожали мелкой, противной дрожью, колени подкашивались при малейшей попытке перенести вес. Она сделала один неуверенный шаг, второй — и вдруг пол ушёл из-под ног. Она рухнула вперёд, лицом в холодный бетон. Ладони успели встретить удар, смягчили падение, но всё равно из груди вырвался не крик — только сдавленный, сиплый выдох, больше похожий на всхлип.
Том подошёл к ней, шатаясь, как пьяный. Его движения были неуклюжими, замедленными — тело тоже не слушалось после того, что они пережили. Он протянул руку, помог ей подняться. И тут же отдёрнул, словно он обжёгся. Они оба замерли на мгновение, не глядя друг на друга, а потом, не сговариваясь, медленно, пошатываясь, побрели в сторону открытой ниши.
Они вошли внутрь. Сели на тонкий, продавленный матрас, привалившись спинами к холодной бетонной стене. Между ними оставалось несколько сантиметров — они не касались друг друга, но и не отодвигались. Сидели молча, глядя в пустоту перед собой, в бетонный пол.
Вдруг Эмили подняла голову и посмотрела на Виктора, всё ещё стоящего у входа. В её взгляде не было мольбы. Не было надежды. Только бесконечная, глухая усталость и последний, почти угасший уголёк человеческого достоинства.
— Дай нам, пожалуйста… одежду.
Виктор расхохотался.
Не злобно. Не саркастично. По-настоящему. Громко. Так, что эхо отразилось от стен бункера.
— Одежду? — переспросил он, вытирая выступившую от смеха слезу. — Милая… она вам больше никогда в жизни не понадобится эта одежда.
Он подошёл к шкафу. Открыл дверцу. Вынул что-то — чёрное, компактное. Бросил на матрас. Это был триммер.
— А вот то, что вам понадобится, — сказал он, обращаясь к Эмили. — Завтра что бы этой волосни у тебя не было. Ни на лобке. Ни на пизде. Ни под мышками. Ни на ногах. Нигде. Брить тебя должен сын. Ты не имеешь права сама удалять себе волосы. Так что — учи его.
Виктор сделал паузу. Голос стал тише, острее.
— Если завтра на твоём теле останутся волоски… — он усмехнулся, — твой сыночек получит шокером по яйцам столько раз, сколько волосков я насчитаю.
Он развернулся, будто вспомнив что-то важное, и направился к шкафу. Открыл пластиковую коробку с синим крестом: внутри всё было разложено с хирургической аккуратностью — стерильные упаковки, ампулы в индивидуальных ячейках, шприцы. Взял шприц на 5 мл, извлёк ампулу — прозрачная, чуть маслянистая жидкость отливала янтарём. Набирал он спокойно, пальцы двигались уверенно, без малейшей дрожи. Выдавил воздух одной рукой — так ловко, будто проработал медсестрой двадцать лет. Затем вернулся к ним в нишу.
Эмили увидела шприц в руке Виктора и сработал материнский инстинкт.
— НЕЕЕЕЕЕЕЕТ! — вырвалось из неё.
Она вскочила. Не думая. Не оценивая силы. Просто бросилась вперёд — голая, дрожащая, с перекошенным лицом, с глазами, полными ярости, целясь в его руку, чтобы выбить шприц, чтобы вырвать его, разбить, уничтожить.
Виктор даже не удивился. Просто отреагировал. Левый кулак — врезался ей точно в солнечное сплетение. Эмили отлетела, ударилась о бетонную стену и рухнула на матрас, свернулась калачиком, руки прижала к животу, она пыталась ртом хватать воздух. Ее тело тряслось в спазмах. Глаза закатились.
Виктор был уже рядом с Томом. Он схватил его за плечи, резко перевернул на живот — лицо уткнулось в матрас. Виктор прижал его коленом к матрасу. Том не сопротивлялся. Он знал, бороться — значит будет больнее. Виктор протер кожу на ягодице ваткой со спиртом. И быстрым и точным движением он вогнал иглу в тело Тома и сделал укол.
