Тишину бункера нарушал лишь ровный гул вентиляции да хлюпающие, влажные звуки двух тел, соединённых в этом неестественном, унизительном слиянии. Эмили, сквозь спазмы рыданий, продолжала сосать член сына, её движения стали монотонными, как у автомата. Том, с закрытыми глазами, вылизывал мать — уже не сопротивляясь, не думая, просто повинуясь, потому что сил на протест не осталось.
На губах Виктора заиграла довольная, торжествующая улыбка. Он смотрел на них с тем же чувством глубокого удовлетворения, с каким скульптор смотрит на только что законченную скульптуру.
— Вот она, — сказал он, в его голосе слышалось возбуждение, — настоящая любовь мамы и сына.
Он встал. Подошёл к скамейке, и его движения были лишены всякой спешки — лишь холодная, методичная целеустремлённость. Он расстегнул ремень, снял брюки одним плавным движением, аккуратно сложил и положил на стул. В свете люминесцентных ламп его обнажённое тело казалось высеченным из мрамора — мощное, лишённое лишнего жира, жилистое. А между ног уже стоял, напрягшись в полную меру, его член. Он был огромен — толстый, с выраженной пульсацией под тонкой кожей, пронизанной сеткой синеватых вен. Головка, багрово-лиловая от прилива крови, была глянцево-влажной, слегка вздрагивала в такт биению сердца.
Виктор переступил через скамью — ловко, как хищник, наступающий на добычу — и оказался за спиной Эмили. Его руки легли на её бёдра, пальцы впились в мягкую плоть её ягодиц, с силой раздвигая их в стороны. Её пизда, всё ещё влажная, растянутая, слегка приоткрытая после члена её сына. Из неё сочилась густая, мутная смесь смазки и спермы Тома.
Он направил головку своего члена к её входу. Тёплое, влажное прикосновение её плоти к его напряжённой головке заставило его на мгновение закрыть глаза. Его член пульсировал, требуя продолжения.
— Ну что шлюха, принимай своего хозяина, — холодно сказал он и, не дожидаясь ответа, вошел в нее одним мощным движением.
Головка легко раздвинула набухшие, скользкие губы и погрузилась внутрь — в тесноту, жар и влажную, пульсирующую плоть. Он не остановился. Мощным толчком бёдер он протолкнул член глубже, растягивая её изнутри, чувствуя, как каждый миллиметр его члена встречает упругое, живое сопротивление стенок, сжимающихся вокруг него в попытке принять эту чужую, грубую плоть. Он вошёл до самого основания — до упора, так что его лобок с силой вдавился в её ягодицы, а тяжёлые яйца шлёпнулись о внутреннюю поверхность её бёдер, задев лицо Тома.
Она вся содрогнулась, издав сдавленный, хриплый крик. Её влагалище, ещё не отошедшее от предыдущего проникновения, судорожно сжалось вокруг члена, пульсируя в тщетной попытке приспособиться к этому новому, гораздо более крупному вторжению. Он чувствовал, как её внутренности — горячие, обжигающие, живые — плотно облегают каждый сантиметр его члена, ритмично сжимаясь в такт её сбившемуся дыханию.
Он замер на секунду, наслаждаясь ощущением абсолютного владения, тотального заполнения её самого сокровенного пространства. Затем он медленно вытащил член почти полностью, оставив внутри лишь кончик головки, и так же медленно, с нарочитой демонстративностью, снова вогнал его на всю длину, доводя глухой стон в её горле до нового, высокого, срывающегося вскрика.
— Не отвлекайся, — прохрипел Виктор, не замедляя движения. — Соси член сына. Если выпустишь изо рта — Том получит шокером в шею.
Она задрожала. Губы сжались вокруг члена Тома сильнее. Начала двигать головой — вверх-вниз, медленно, старательно, понимая, что это было условием его выживания.
— А ты, — обратился Виктор к Тому, — продолжай лизать клитор мамочки. Ни на секунду не останавливайся.
Том закрыл глаза. Он облизывал клитор круговыми движениями, как делал перед этим. Он чувствовал, как её тело пульсирует — не только от его языка, но и от каждого толчка Виктора, который врывался в неё сзади, с силой, с глухим шлепком бедер о попу его мамы. Яички — тяжёлые, набухшие — били Тома по лицу. Том попытался отстраниться, выключиться. Но Виктор каким-то внутренним чутьём уловил это и сказал.
— Открой глаза, — приказал он. — Смотри и запоминай.
Этого уже было достаточно. Том повиновался. И увидел. Член. Огромный, непохожий на его собственный. Он был толстым, пугающе толстым — таким, что, казалось, физически не мог поместиться внутрь. Ствол был тёмно-розовым, с выраженной сеткой синеватых, набухших вен, которые пульсировали под кожей, как живые корни. Головка, уже коснувшаяся входа во влагалище его мамы, была багрово-лиловой, массивной и влажной. Каждый раз, когда Виктор двигался, этот член казался Тому живым, чудовищным существом, пульсирующим неистовой, звериной энергией.
Том видел момент входа. Сначала кончик головки, мокрый и блестящий, упёрся в растянутые, розовые губы мамы. Потом — Виктор двинул бёдрами вперёд. И этот толстый, тёмный член начал медленно, но неумолимо исчезать в ней. Том видел, как малые половые губы матери, ещё влажные от его языка и спермы, растягивались, облегая входящую плоть, становясь тонкой, блестящей плёнкой вокруг чужого ствола. Они казались такими тонкими по сравнению с этим монстром. Член входил с лёгким, влажным звуком, сантиметр за сантиметром и её тело принимало его, пока, наконец, огромные яйца Виктора не прижались к её промежности, а основание члена не скрылось внутри полностью. Из уголков её щели, по бокам от вошедшего ствола, выступили крошечные капли её смазки, смешанной с чем-то белым — его собственной спермой.
А потом Виктор начал двигаться назад. Член медленно выходил из неё — блестящий, покрытый густым слоем её смазки, облепившей его кожу глянцевой плёнкой, сквозь которую проступали вздутые вены. Он выскальзывал плавно, сантиметр за сантиметром. Её растянутая, влажная дырочка, казалось, не хотела отпускать захватчика, сжимаясь вокруг уходящей плоти. Тёмно-бордовые малые губы матери, набухшие и влажные, обхватывали член Виктора в последнем, влажном поцелуе. И наконец показалась головка — блестящая, будто покрытая лаком.
И снова — вход. Этот блестящий, покрытый её смазкой монстр снова погружался в неё, заставляя её тело вздрагивать, а из её горла вырывался приглушённый хриплый звук. Том продолжал лизать клитор мамы.
Том не мог оторвать глаз. Его собственный член, предательски набух еще сильнее во рту матери. Он ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать, только стал сильнее и быстрее лизать клитор мамы.
Член Виктора двигался внутри неё, уже как разъярённый таран, выбивающий последние остатки воли и сопротивления. Ритм стал яростным, неистовым. Теперь это были не методичные толчки, а непрерывная, ярость. Звуки — шлепки кожи о кожу, хлюпанье растянутой плоти — слились в один животный гул, заполнивший бетонный зал.
Вдруг Виктор замер. Его тело окаменело в высшей точке напряжения. Мышцы спины и ягодиц вздулись каменными глыбами под кожей. Лицо, всегда спокойное, исказила гримаса глубокого, первобытного сосредоточения. Руки, впившиеся в бёдра Эмили, сжали плоть до боли.
— Это тебе, шлюха — его голос, всегда ровный, сорвался на низкий, звериный рык.
Том, застывший в ужасе, видел всё. Видел, как тело Виктора вздрагивает в серии мощных, пульсирующих толчков. Видел, как основание его члена, плотно прижатое к промежности матери, будто набухает ещё больше. И он почти мог представить, как горячая, густая струя бьют куда-то глубоко внутрь мамы.
Потом Виктор с глубоким, удовлетворённым выдохом расслабился. Его хватка на бёдрах Эмили ослабла. Он медленно, не спеша, вытащил свой член.
Густая, белая сперма Виктора, смешанная с её смазкой и, возможно, остатками его, Тома, спермы, вылилась из ее влагалища прямо на лицо Тома, на верхнюю губу, нос, щеки, закрытые веки. Том боялся пошевелиться, зная, что Виктор смотрит на него, и, если пошевелится — получит удар. Он продолжал механически лизать клитор матери, а сперма все еще вытекала из влагалища матери.
Виктор некоторое время наблюдал за ними. Потом наклонился к Тому, больно схватил его за волосы и ткнул лицом в пизду матери.
— Вылижи пизду мамы начисто, это теперь твоя обязанность, поддерживать пизду мамы чистой и готовой к ебле.
Том лежал, парализованный. Он не мог пошевелиться, не мог даже думать. Он просто хотел умереть.
Тогда Виктор обошел скамью и подошел к нему с другой стороны. Том почувствовал, как контакты шокера, вдавились в его мошонку.
— Скажи сыну, чтобы он вылизал твою пизду, — обратился Виктор к Эмили, его голос был спокоен, как будто он диктовал список покупок. — Иначе поджарю его яйца прямо у тебя на глазах. А потом скормлю их тебе.
Она уже не могла сопротивляться. Остался только животный, примитивный инстинкт — подчиниться, чтобы остановить боль.
— Том… — прошептала она. — Пожалуйста… вылижи… вылижи меня… Сделай это… Сделай то, что он говорит… Прошу тебя…
Том медленно приподнял голову, высунул язык, дотронулся его кончиком до припухших половых губ матери и стал лизать. Сначала движения были механическими, робкими — лишь бы не было боли. Язык скользил по горячим, влажным складкам, собирая вытекающую из её отверстия сперму Виктора, смешанную с её собственной смазкой. Тёплый, солоноватый вкус заполнял рот, вызывая тошноту, но он продолжал, боясь остановиться. Он пытался отрешиться. Вспомнить дом, школу, солнечный свет на асфальте, всё, что было до этой бетонной могилы. Но мозг отказывался выдавать картинки. Вместо них был только этот вкус и этот запах.
Это был густой, щелочной, тяжелый запах и привкус чужой спермы. Спермы Виктора. Он был резким и доминирующим. Том чувствовал его вязкую, тягучую текстуру. Но под ним, сквозь эту чуждую горечь, проступало другое — знакомое — сладковато-солёный, глубокий мускусный оттенок маминой смазки.
