Том, чувствуя, как её влагалище сжимается вокруг него в бешеных, ритмичных спазмах, схватил маму за бёдра со всей силой, вдавил в себя до предела и кончил следом — глубоко, мощно, так что сперма выстрелила прямо в шейку матки, в то самое место, откуда он когда-то появился на свет. Они замерли на мгновение, сплетённые, дрожащие, залитые друг другом, а потом Эмили обессиленно рухнула ему на грудь, тяжело дыша.
Член сына всё ещё находился в ней, и Эмили автоматически, почти не задумываясь, продолжала медленно покачивать бёдрами. Она чувствовала, что он ещё не потерял всю свою твёрдость. От этого лёгкого трения по всему её телу разливалась тягучая, сладкая волна, отзываясь в каждой клеточке тихим, уютным теплом.
Том тоже чувствовал, как мамино влагалище продолжает ритмично пульсировать вокруг него, мягко сжимаясь и разжимаясь, словно не желая выпускать его из себя. Это ощущение было невероятным — быть внутри неё, чувствовать, как её тело всё ещё живёт в ритме только что пережитого оргазма. Он начал медленно двигать бёдрами в ответ, вторить её движениям, не разрывая этой влажной, тёплой связи.
Они взяли головы друг друга в руки — её ладони легли на его щёки, его пальцы зарылись в её волосы, — и стали целоваться. Медленно, глубоко, нежно, сливаясь губами и языками в едином ритме с движениями тел. Четыре половинки их раздвоенных языков сплелись в медленном, тягучем танце, сливаясь друг с другом, и в этом было что-то невероятное — та самая красота и близость, которая бывает только между мамой и сыном, соединёнными вновь.
Член сына начал снова оживать — твердеть прямо в ней, наполняясь кровью, упираясь в самые глубокие и чувствительные места. Их движения стали быстрее, требовательнее, тела сами ускоряли ритм, подхватывая эту новую, нарастающую волну. Но они не размыкали губ — продолжали целоваться жадно, глубоко, сплетаясь раздвоенными языками в бесконечном, сладком танце.
Том взял маму за плечи, провёл руками по её влажной от пота спине, ощущая каждый мускул, каждую дрожащую клеточку. Ладони скользнули ниже, к ягодицам, сжали их, развели в стороны, и пальцы сами нашли ложбинку — ту самую, которую он только что вылизывал дочиста. Они скользнули внутрь, в её дырочку, всё ещё влажную, расслабленную, и проникли глубоко, нащупывая там, глубоко внутри, остатки спермы Виктора — густой, тёплой, ещё не вытекшей.
Эмили застонала, запрокинув голову:
— Да… трахай меня в попку…
Том подхватил ритм — исступлённо, самозабвенно, не думая ни о чём, кроме этого, бешеного, сладкого движения. Его бёдра взлетали вверх, вгоняя член глубоко в её пизду, до самого предела, до упора, а пальцы в это же мгновение синхронно погружались в её влажную от спермы Виктора попку, проникая глубоко внутрь.
Том трахал её яростно, неистово, не в силах остановиться. Его пальцы в её попке двигались так же глубоко, так же жадно, как его член двигался в её пизде. Эмили кричала, выгибаясь, чувствуя, как оргазм накатывает снова — неудержимый, сокрушительный, разрывающий её на части этим двойным, бешеным проникновением.
Они снова бурно кончили — вместе, синхронно, в очередном взрывном спазме, сотрясшем их сплетённые тела. Эмили обессиленно перекатилась на спину, тяжело дыша, раскинув руки в стороны. Том перекатился следом и мгновенно оказался между её ног, будто это движение стало таким же естественным, как дыхание.
Её пизда всё ещё судорожно сжималась в послеоргазменных спазмах — ритмичные, глубокие пульсации, которые никак не могли успокоиться. Том приник к её дырочке и поцеловал — нежно, жадно, всасывая в рот их смешанные соки, сперму, смазку, всё, что вытекало из неё тёплыми, густыми струйками. Его язык работал старательно, вылизывая её дочиста, пока её тело всё ещё вздрагивало в остаточных конвульсиях.
Наконец Эмили пришла в себя, протянула руку к краю матраса, нащупала шнурок и, чуть приподнявшись, нанизала на него первую за этот день гайку.
— Том, давай поедим, — сказала она, переводя дыхание.
Том ещё раз поцеловал её раскрытую, всё ещё влажную дырочку — и только потом отстранился. Эмили взяла миску с кашей, передала ему, вторую взяла себе. Каша уже успела остыть, но была всё равно вкусной — рассыпчатой, сладковатой, с кусочками фруктов. Они ели молча, восстанавливая силы.
Том, прожевав очередную ложку, вдруг сказал с довольной улыбкой:
— Ну вот, мам, два раза уже есть!
Эмили подняла на него глаза и загадочно улыбнулась.
— Не, — протянула она, качая головой. — Пока только один.
Том удивлённо замер с ложкой в руке.
— Но почему? После того как он ушёл, мы же два раза поебались.
— Да, малыш, — кивнула Эмили, жуя. — Но твой член оставался во мне между ними. Так что это считается за один раз.
Том на мгновение задумался, а потом расплылся в понимающей улыбке.
— А, ну да, тогда понятно.
Эмили подмигнула ему и добавила с хитрой интонацией:
— Но думаю, твой дружок будет только рад лишний разок побывать в моей мокрой пизденке.
Она отправила в рот очередную ложку каши, и они оба рассмеялись.
Через мгновение Том отложил уже пустую миску в сторону и, не говоря ни слова, повалил маму на спину. Эмили еле успела отставить свою миску — та глухо стукнулась о матрас — как он уже оказался сверху и одним резким, уверенным движением вошёл в неё до самого основания.
Она выдохнула, обхватывая его ногами за поясницу, и рассмеялась.
— Уже соскучился по мокрой маминой пизденке, малыш? — прошептала она ему. — Чувствуешь, какая она мокрая? Как она ждала, когда мой сыночек вернётся домой?
Том застонал в ответ, и зарывшись лицом в её шею, задвигался быстрее, глубже.
Эмили обнимала сына, ритмично подмахивая ему бёдрами, чувствуя, как он наполняет её снова и снова. Её руки гладили его влажную спину, пальцы перебирали спутанные волосы, а мысли текли где-то отдельно, параллельно этому вечному движению.
Она думала о том, как изменилась их жизнь. У них ничего нет: ни дома, ни машины, ни одежды, ни документов. Для того мира, который остался там, наверху, их больше не существует. Вообще. Юридически, официально, по документам — они мертвы. Их прах, или то, что выдали за их прах, утилизировали в дешёвой урне, и от них не осталось ни следа: ни фотографий, ни вещей, ни имён.
И вот они здесь — вечно голые, с вечно раздвинутыми ногами, с пирсингом в сосках и в её пизде, с разрезанными языками. И она должна постоянно развращать собственного сына. Должна заставлять его хотеть эту жизнь, желать её, стремиться к ней. Должна быть для него самой развратной, самой желанной, самой похотливой матерью на свете. Должна радоваться, когда их трахают, когда его трахают, когда в них заливают сперму.
Потому что если он перестанет хотеть, если в нём погаснет этот огонь, у него просто не встанет. Не встанет эти чёртовы восемнадцать или двадцать раз в день. И тогда они физически не смогут выполнить этот чёртов план. А невыполнение плана — это не просто разочарование Виктора, не просто шокер. Это то, что было на тех фотографиях, которые она так и не дала ему досмотреть.
Поэтому она будет улыбаться. Будет стонать громче. Будет радоваться каждой новой позе из этой дурацкой книги. Будет раздвигать ноги шире и просить ещё.
Будет смотреть сыну в глаза, пока его трахают, и говорить ему самым похотливым, самым развратным голосом, на который способна: «Малыш, чувствуешь, как он входит? Чувствуешь, какой он большой? Как твёрдый, горячий член растягивает твою попку? Это же самое лучшее чувство на свете, когда тебя ебут — по-настоящему, сильно, глубоко. И это потому, что ты нужен, потому что тебя хотят».
И в этой полной безысходности, в этом отсутствии любого выбора, в этой абсолютной, тотальной несвободе было что-то невероятно возбуждающее. Что-то, от чего её тело отзывалось помимо воли, от чего пизда становилась ещё влажнее, а клитор пульсировал в такт его движениям. Свобода была страшной. Выбор был мучительным. А здесь… здесь не нужно было выбирать, не нужно думать, не нужно решать. Нужно только принимать, только подчиняться, только безумно хотеть того, чего от тебя ждут.
Эмили застонала громче, выгибаясь под ним, и вдруг осознала со всей ясностью: она не притворяется, этот стон — настоящий. Она возбуждена. Безумно, до помутнения, до дрожи в каждой клетке. Она хочет ебаться со своим сыном. Хочет чувствовать его член внутри себя снова и снова. Хочет, чтобы он кончал в нее. Но этого мало. Она хочет, чтобы их ебали. Чтобы приходили грубо хватали и насаживали на свои члены, входили во все дырочки сразу, и ебали без остановки, без жалости, без перерывов. Потому что только в этом бесконечном, животном совокуплении она чувствует себя живой.
Эмили затряслась от безумного, сокрушительного оргазма — тело выгнулось дугой, пальцы впились ему в плечи, и она закричала, не сдерживаясь, не думая ни о чём, кроме этой всепоглощающей волны, разрывающей её изнутри. Том кончил следом, чувствуя, как её пульсирующие мышцы выжимают из него последние капли.
Когда всё стихло, он, как положено, сполз вниз и вылизал мамину пизденку дочиста — тщательно, методично, собирая языком их смешанные соки. Эмили протянула руку к шнурку и, всё ещё тяжело дыша, нанизала очередную гаечку — металл тихо звякнул, пополняя счёт.
Они сели рядом, прислонившись друг к другу разгорячёнными, влажными телами. Том уже по привычке положил руку маме на бедро, медленно провёл по внутренней поверхности, и пальцы сами нашли её пизденку — всё ещё пульсирующую, горячую, готовую. Они мягко скользнули внутрь, и Эмили выдохнула, чуть раздвинув ноги шире.
