— Сколько сегодня?
Эмили протянула руку, подняла шнурок, пересчитала металлические гайки — они тихо звякнули друг о друга.
— Сейчас семнадцатый, — ответила она, и голос её был хриплым, но ровным.
Виктор кивнул.
— Неплохо. Но ты помнишь: пятнадцать — это минимум. А не норма. Не надо ходить по грани, Эмили. Иначе в один прекрасный день вы можете за неё заступить. А мне бы не хотелось вас менять. Вы начинаете мне нравиться.
Он вышел из камеры, захлопнул решётку. Пододвинул поднос с ужином поближе к прутьям. И скрылся за тяжёлой сейфовой дверью.
Эмили обняла сына, прижимая к себе, чувствуя, как его тело, всё ещё вздрагивающее после секса с Виктором, постепенно расслабляется в её руках.
— Ты молодец, малыш, — прошептала она, целуя его в висок. — Я так горжусь тобой. Ты всё делаешь правильно. Ты — самый лучший.
Её руки медленно заскользили по его спине — вниз, к пояснице, поглаживая уставшие мышцы, потом ниже, по его ягодицам, мягко сжимая их, массируя. Пальцы нашли ложбинку, скользнули по ней, чувствуя влажное тепло, и коснулись его ануса — расслабленного, припухшего, из которого медленно вытекала густая сперма Виктора.
Она начала медленно, нежно водить по краю, собирая вытекающее семя, размазывая его по коже, поглаживая круговыми почти незаметными движениями его все еще пульсирующее отверстие. Она массировала его, чувствуя, как мышцы вздрагивают под пальцами, как он вжимается в нее всем телом.
Она немного надавила и её палец проник внутрь совсем чуть-чуть — на одну фалангу, просто чтобы почувствовать тепло внутри. Она двигала им медленно, ритмично, в такт его дыханию, лаская изнутри, успокаивая, даря то единственное прикосновение, которое могло превратить боль и унижение в нечто другое — в близость, в странную, извращённую форму любви.
— Всё хорошо, — шептала она, продолжая ласкать его, чувствуя, как его тело тает под её пальцами. — Я здесь. Я с тобой.
Том уткнулся носом ей в шею, его дыхание было тёплым и ровным, а голос, когда он заговорил, звучал удивлённо и по-детски доверчиво:
— Знаешь, мам… а в этот раз мне почти не было больно. Совсем чуть-чуть в самом начале, а потом… ничего. Только… только тепло и ну что меня распирает там.
Эмили поцеловала его в висок, в мокрые от пота волосы, и улыбнулась той особенной улыбкой, которая появлялась у неё в такие моменты.
— Так и должно быть, малыш, — прошептала она, гладя его по голове. — Тело учится. Оно запоминает. Сначала больно, потому что это новое, непривычное, страшное. А потом… потом оно понимает, что это не опасно. Что это просто… наполненность.
Её пальцы продолжали нежно массировать его расслабленный анус, собирая вытекающую сперму, поглаживая чувствительную дырочку.
— А со временем, — продолжила она, и голос её стал чуть ниже, интимнее, — со временем это будет приятно. Когда большой, твёрдый член заполняет тебя целиком, до самого основания. Когда ты чувствуешь каждую пульсацию, каждую каплю спермы, которая разливается внутри тебя горячей волной.
Она прижала его крепче, чувствуя, как он замирает, вслушиваясь в её слова.
— И пока он это делает, пока он делится с нами частью себя, пока он трахает нас и кончает в нас… мы ему нужны. Понимаешь? В эти моменты он не просто пользуется нами. Он… оставляет в нас часть себя. И чем лучше мы будем принимать это, чем больше нам будет нравиться — тем нужнее мы станем. Тем меньше шансов, что он захочет от нас избавиться, как избавились от нас там наверху.
Они обнялись и просто ебались без слов. В этой тишине, нарушаемой только влажными звуками их тел и тяжёлым дыханием, было что-то особенное — не нуждающееся в объяснениях, в вопросах, в ответах. Том двигался в ней медленно, глубоко, а Эмили принимала его, обхватив ногами, гладя по спине, по ягодицам, по влажным от пота волосам.
Они кончили вместе — одновременно, слаженно, как одно целое. Том замер, изливаясь в неё, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него в ответных спазмах. А потом, как уже стало привычкой, он сполз вниз и вылизал мамину пизденку дочиста — собрал языком всё: их смешанные соки, свою сперму, её смазку, оставляя её чистой и готовой к следующему разу.
Они поели. Ужин, как всегда, был идеальным — тушёное мясо с овощами, ароматное, сочное, явно приготовленное с тем же вниманием к деталям, с которым Виктор относился ко всему, что делал. Они ели молча, и в этом молчании не было напряжённости — только усталое удовлетворение от прожитого дня.
А потом они ебались ещё и ещё. Они, просто двигаясь в этом бесконечном, успокаивающем ритме, который стал единственно возможной формой их существования.
Наконец, полностью выбившись из сил, они поднялись и подошли к крану. Прохладная вода стекала по их телам, смывая пот, сперму, смазку — всё, что накопилось за этот долгий, изнурительный день. Эмили помогла Тому ополоснуться, провела руками по его плечам, спине, ягодицам, смывая последние следы. Потом он помог ей — так же тщательно, так же нежно.
Они легли в позу 69 на боку как того требовали правила. Том сразу прильнул к чистой маминой пизденке. Его язык скользнул между ее нежными губками, нашёл клитор. Том взял его в рот и начал медленно посасывать прямо как в детстве он сосал ее грудь, и незаметно для себя уснул — прямо так, с клитором матери во рту, зарывшись носом между ее малых половых губок, вдыхая её запах. Эмили чувствовала, как дыхание сына становится ровнее, как его тело обмякает, и он засыпает, продолжая сосать ее клитор, и улыбнулась в темноте. Её рука легла ему на голову, пальцы зарылись в мокрые волосы, и она закрыла глаза, прислушиваясь к его дыханию и ровному гулу вентиляции.
Ещё один день был прожит. Они были вместе. Они были живы. И это было всё, что имело значение.
Но когда она осталась наедине с самой собой, когда не нужно было прилагать все усилия для выполнения плана, поддерживать в сыне тот огонь возбуждения, благодаря которому они жили, её мысли всё возвращались к тому злополучному дню.
Она думала о том, как они попали сюда. О сломанной машине на пустынной дороге. О доброжелательном, открытом лице Виктора, предложившем помощь. О том, как легко, как чудовищно просто всё произошло: удар током, мешок на голове, холодный металлический пол фургона. Всё рухнуло в одну секунду.
Она думала о том, что их похоронили в том мире. Что её сестра Клэр — её собственная кровь, с которой они росли, делили секреты, мечтали о будущем, — вместе со своим муженьком Марком написала тот гнусный некролог. «Вождение в нетрезвом виде», «светлая память», «соболезнования». Они отказались от ДНК-экспертизы, подписали бумаги, утилизировали чужой прах в дешёвой урне, получили выплату по страховке — почти миллион долларов. Продали их дом. Выбросили все их вещи как мусор. Фотографии. Рисунки Тома на холодильнике. Её любимое платье. Всё на свалку.
Их не просто убили. Их стёрли. Вычеркнули из жизни так чисто, будто их никогда не существовало.
А здесь… здесь она голая, с вечно раздвинутыми ногами, с выбритым лобком, с пиздой. Здесь она должна всеми силами провоцировать собственного сына на секс — утром, днём, вечером, ночью. Должна заставлять его хотеть её, кончать в неё, вылизывать её, потому что от этого зависит, будут ли их пытать. Потому что норма — пятнадцать раз, а лучше больше. Потому что невыполнение — шокер в анус Тому, шокер в её влагалище, а потом секатор как на фотографиях, которые она не дала ему досмотреть.
Она не видела выхода. Его просто не было. Виктор был слишком умён, слишком педантичен, слишком идеален. Дверь бункера не открыть без его отпечатка пальца. Камеры следят за каждым движением. А снаружи они мертвы для всех.
И Эмили понимала, что это только начало. Что Виктор говорил про «все дырочки», про то, что скоро они будут работать в полную силу. Это значит, что придут другие мужчины? Что их будут трахать во все дырочки одновременно, как на той фотографии, где мама с сыном в миссионерской позе, а вокруг них ещё четверо, и каждый член находит своё место?
И вдруг, посреди этого липкого, холодного ужаса, она почувствовала нечто другое. Тёплую, предательскую пульсацию глубоко внизу живота. Возбуждение.
Она попыталась отогнать его — но оно не уходило. Наоборот, росло, заполняло её изнутри, смешивалось со страхом в какой-то невыносимый, взрывной коктейль.
Внизу, между её бёдер, губы Тома продолжали своё дело даже во сне. Мягкие, тёплые, они посасывали её клитор с той особенной, младенческой настойчивостью, которая теперь стала частью их ночного ритуала. Язык время от времени проводил по чувствительной горошине — медленно, неосознанно, во сне. И каждое такое движение отдавалось горячей волной внизу живота, напоминая — это навсегда.
И тогда её накрыло — полностью, без остатка от осознания собственного бессилия.
Она ничего не может сделать. Ничего. Не может отказаться. Не может сбежать. Не может даже сейчас, в эту секунду, отодвинуться от губ сына — если она хоть на миллиметр отодвинется, Виктор увидит по камерам, и их ждет шокер в анус Тома, потом в неё. Потом секатор. Она не имеет права выбрать, хочет ли она, чтобы её клитор сосали прямо сейчас. Это просто происходит и будет происходить всегда, каждую ночь.
Она не может повлиять на то, что с ними будет дальше. Виктор решит всё сам. Когда захочет. С кем захочет. Как захочет. Её мнение, её желания, её сопротивление — всё это просто не существует. Она — просто вещь, кукла, дырочка.
Том во сне снова провёл языком по клитору — медленно, по кругу, и она вздрогнула, чувствуя, как от этого невольного движения по телу разливается тепло.
