— Да… — тихо, всё ещё поражённо, сказала Эмили. — Даже в больнице… не всегда с первого раза получалось.
Виктор грустно усмехнулся.
— Да, я знаю, — со вздохом сказал он, и в его голосе на секунду прозвучала странная, почти сочувственная нота. Он внимательно посмотрел на Эмили, затем перевёл взгляд на Тома. — Том, твоя очередь.
Эмили поднялась с холодного металла кресла. Её место молча занял Том, его худощавое тело выглядело ещё более хрупким на фоне массивной конструкции. Пока Том усаживался, Виктор с привычной лёгкостью сбросил старые перчатки в небольшой медицинский контейнер и натянул новые с тем же щелчком.
Процедура с Томом прошла ещё быстрее. Хотя вены у мальчика были ещё тоньше и так же глубоко расположены, как и у его мамы, для Виктора это не составило ни малейшей труда. Его пальцы мгновенно и безошибочно нашли нужную венку. Движение иглы было таким же стремительным и точным — лёгкий укол, и тёмная кровь уже бежала в пробирку. С первого раза. Ещё шесть пробирок, одна за другой, наполнились и заняли своё место в пластиковом штативе рядом с пробирками Эмили, образуя аккуратный ряд из двенадцати образцов.
— Молодцы, — констатировал он, вытирая руки стерильной салфеткой. — Теперь можете идти и хорошо поешьте.
Эмили и Том буквально побежали обратно в свою нишу. Это было инстинктивное, животное бегство к единственному месту, которое хоть как-то ассоциировалось с безопасностью, пусть и иллюзорной, к их запаху, к их теплу, к их пятнам от смазки и спермы на матрасе. Они втиснулись внутрь и тут же прижались друг к другу, как два перепуганных зверька, замкнувшись в своём крошечном мире.
Виктор, не спеша, подошёл, захлопнул решётку, щёлкнул замком. Затем пододвинул поднос с уже остывающим завтраком поближе к прутьям.
Затем Виктор, уже направившись к выходу, вдруг остановился, словно что-то вспомнив. Он развернулся, подошёл к стальному шкафу, открыл его и вынул несколько предметов. Вернувшись к решётке, он бросил их на матрас рядом с Эмили и Томом.
Это был набор — несколько анальных пробок разного размера, от небольшой до довольно внушительной, и реалистичный дилдо — крупный, с детализированными венами, формой и цветом до жути напоминавший его собственный член.
Виктор посмотрел на Эмили, и на его лице промелькнула едва заметная улыбка.
— Давай, подготовь оставшуюся дырочку сыночка. А то она простаивает без дела. — Он сделал небольшую паузу. — Я знаю, ты сделаешь всё осторожно и правильно. Бутылочка со смазкой у тебя есть. Не жалей её. Вечером принесу новую.
Сказав это, он вышел. Шипение гидравлики, щелчок тяжёлой двери — и они снова остались одни в компании силиконовых игрушек, лежавших рядом на матрасе.
Том сидел, прижавшись к матери, его рука всё ещё сжимала её руку. Свежая марлевая салфетка на сгибе его локтя была белым пятном на бледной коже. Его глаза, широкие и полные страха, были устремлены на неё.
— Мам… зачем? Он взял кровь. Для чего?
Эмили обняла его, прижала к себе, её пальцы автоматически начали гладить его чёрные волосы. Она и сама искала ответ.
— Для анализа, малыш. «Плановая проверка здоровья», — повторила она слова Виктора. — Чтобы убедиться, что с его имуществом всё в порядке.
Она сделала паузу, собираясь с мыслями.
— Он проверит, нет ли анемии. Посмотрит, как работают почки, печень. Хватает ли витаминов… гормоны… всё, что может повлиять на… на нашу функциональность, выносливость. — Её голос был спокоен, но под этим спокойствием, как под тонким льдом, чувствовалась нарастающая тревога. — Ему нужны рабочие, а не сломанные игрушки… секс-игрушки.
Она говорила это сыну, а в голове роились обрывки мыслей, острые и холодные, как осколки стекла. Это был первый раз в жизни, когда у неё взяли кровь из вены так быстро и совершенно безболезненно. Тонкие вены, которые всегда были проблемой, — для Виктора не составили труда. Такой навык не берётся из ниоткуда — Виктор явно имел к медицине самое прямое отношение. И этот факт пугал сильнее, чем его шокер.
Он не был тем маньяком, о которых пишут в газетах. Он не причинял боль просто так, для развлечения. Он кормил их сбалансированной, изысканной едой. Заботился об их гигиене. Следил за здоровьем. Делал Тому инъекции тестостерона, точно зная дозировку. И перед её внутренним взором, как вспышка, вставали фотографии пыток — те, которые она не осмелилась просмотреть до конца и не дала увидеть сыну. Всё, что он делал — от удара шокером до этого безболезненного забора крови — всё это имело свою жестокую, бесчеловечную, но безупречно выверенную логику. Каждый шаг был просчитан, каждое действие — часть плана.
И главный, невыносимый вопрос, на который у неё не было ответа — что ему от них нужно? Перед ними был не буйный сумасшедший, а расчётливый, педантичный человек, движимый целями, которые она не могла себе даже представить. Ответа не было, и эта неизвестность была самой страшной пыткой.
Эмили собралась с силами, выдохнула и, погладив Тома по голове, сказала с усилием, пытаясь вернуть своему голосу хоть каплю твёрдости:
— Солнышко. Нам надо поесть. Нам нужны силы. Силы для… всего.
Они молча потянулись к подносу. Завтрак, как всегда, был безупречным. Две миски с густой, сытной овсянки, сваренной на молоке, с кусочками банана, орехами и ложечкой мёда. Два ломтика цельнозернового хлеба с тонким слоем сливочного масла. Две кружки какао и большая тарелка с нарезанными яблоками, грушами и виноградом.
Они ели молча, механически, но даже в этом подавленном состоянии не могли не оценить, насколько вкусно было все приготовлено. Взгляд Тома постоянно возвращался к предметам, лежащим рядом с ними на матрасе — к силиконовым анальным пробкам и к тому громадному, неестественно реалистичному дилдо, чья форма и цвет до жути напоминали член Виктора.
Когда они закончили, Эмили собрала миски, сполоснула их под струёй холодной воды из-под крана, вытерла тряпкой и аккуратно поставила на поднос. Поднос она подвинула поближе к решётке, чтобы Виктору потом было удобнее забрать.
Затем она повернулась к сыну. Её лицо было серьёзным и собранным. Она опустилась на корточки рядом с ним, инстинктивно широко разведя ноги, как того требовало правило, и положила руку ему на колено.
— Малыш, нам надо потренироваться, — сказала она твёрдо, почти без интонации.
Том сидел, обхватив колени руками, поджав ноги, словно пытаясь стать меньше, сжаться в комок и исчезнуть. Его взгляд, полный немого ужаса, был прикован к дилдо, лежащему на матрасе рядом с пробками. Его лицо стало пепельно-бледным, губы заметно дрожали.
Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая только ровным гулом вентиляции. Потом его голос сорвался с губ. Он был надломленным, хриплым от еле сдерживаемых эмоций, но в нём прозвучала неожиданная, отчаянная твёрдость — как у человека, решившегося на последний шаг, за которым уже ничего нет:
— Мам… я не могу. Прости. Но я не буду.
Эмили протянула руку, чтобы погладить его по голове, успокоить.
— Малыш, нам нельзя сдаваться…
Но Том резко схватил её руку и оттолкнул от себя.
— Мам, я знаю, что ты дальше скажешь. Что мы должны бороться, и нам нельзя сдаваться, как тем, кто были до нас, и чьи обгоревшие трупы кремировали вместо нас. — Его голос дрожал от горького отчаяния и сломленной, беспомощной ярости. — Но сдались не они, а мы. Он делает с нами всё, что хочет. Ебёт тебя. И меня. — Голос его сорвался на рыдающий шёпот. — Ты говоришь, что мы выживаем. Мне нахуй не нужна такая жизнь! Пусть лучше он убьёт меня, чем будет ебать в жопу, как пидора!
Эмили медленно отстранилась. По её лицу промелькнула гримаса горького разочарования и мучительного боли — боли от того, что ей сейчас придется сказать сыну. Когда она заговорила, её голос стал резким, как удар хлыста
— Послушай меня, Томас Росс. Ты до сих пор жил в сказке, вкусная еда, голая мама, которой запрещено сдвигать ноги и которую ты можешь трогать, когда и как захочешь, можешь ебать столько сколько хочешь. Но реальность она другая. Думаешь, у тебя есть выбор? Между жизнью, как ты сказал, пидора и красивой смертью?
Она с силой ткнула пальцем в сторону железного шкафа, где лежали страшные инструменты Виктора.
— Выбора нет! Ты выбираешь между тем, чтобы мы с тобой подготовились, и он вошёл в тебя осторожно, со смазкой… как он входит в меня — она сделала короткую, язвительную паузу, — и тем, что он всё равно выебет тебя в жопу. Но уже без смазки. Привяжет к той скамейке и просто порвёт тебя. А потом… потом он возьмёт шокер. И вставит тебе в порванную жопу. И будет включать. Снова и снова. Пока у тебя не сварятся кишки изнутри. И ты будешь умолять его убить тебя. Вот твой выбор, Том. Красивый, да?
Том задрожал, его рыдания стали тише, но в них появился новый, животный страх перед той картиной, которую она нарисовала.
— Мам… — простонал он, голос его срывался на детский всхлип.
— Мам?!— её голос стал ледяным и резким. — Ты уже плачешь от одной мысли. А что будет, когда он начнёт действовать по-настоящему? Если ты думаешь, что выбираешь между этой жизнью и смертью, то ты жестоко ошибаешься. Он не позволит нам так просто умереть. Ты сказал, что тебе нахуй не нужна эта жизнь? Так послушай про другую. Ту, которую ты выбираешь своим "я не буду".
Она наклонилась к нему, её зелёные глаза горели холодным, неумолимым огнём, отражая ужас, который она сейчас описывала.
— Выживут здесь только те, кто делают то, что должны! И мы должны — подготовить тебя. И я, Томас Росс, это сделаю. Потому что альтернатива — не смерть. Альтернатива — это когда он принесёт тот секатор. Ты видел только две фотографии, где шокером поджаривают яйца и влагалище. Так там были ещё. Которые я тебе побоялась показать, и видимо, напрасно! — Она резко подняла перед его лицом свою руку, растопырив пальцы. — Там он секатором отрезал фаланги пальцев. По одной. И он заставит тебя смотреть, как будет делать это со мной. Потом заставит меня смотреть, как будет резать тебя. И это будет только началом.
