И Эмили всё поняла — он видел. Всё это время, с того самого момента, как они сели завтракать, он наблюдал за ними через невидимые глаза камер. Он видел, как она, повинуясь давней привычке, поджала под себя ноги. Видел, как она, спохватившись, резко раздвинула их, обнажившись перед сыном. И он видел главное: Том сидел со стоящим членом не секунды — минуты. А она, ослепленная собственным стыдом, не смотрела на него, не следила, не выполнила единственное правило, которое должно было защитить её ребёнка.
Инстинкт сработал быстрее мысли. Она положила руки на голову сына, и отчаянно прижала его лицо к своей пизде, словно надеясь спрятать его там, в самом сокровенном месте, защитить от неминуемой расправы своим телом. Её слова, сбивчивые, полные животного страха, хлынули потоком, пока Виктор неспешно отпирал решетку.
— Пожалуйста… не надо… умоляю… это я виновата, — голос её срывался, дрожал, слова натыкались друг на друга. — Мы сели есть, и я… я по привычке поджала ноги, как дома… но я сразу поняла, сразу! Я раздвинула их, чтобы он… чтобы Том видел… что бы он видел… мою пизду… но я не посмотрела на него… я отвернулась… мне было стыдно…
Виктор остановился прямо у открытой решетки, даже не переступив порога. Он стоял, возвышаясь над ними, как палач на эшафоте, и смотрел на неё. В его взгляде не было ни гнева, ни похоти — лишь холодное, всесокрушающее презрение, с каким учитель вычёркивает из списка безнадёжного ученика.
— Стыдно? — переспросил он, и голос его, тихий и вкрадчивый, был острее любой бритвы. — Показать сыну дырку, из которой он вышел на свет? Это тебе стыдно?
— Но я… я же раздвинула ноги… — лепетала она, не в силах остановиться. — У него встал, и как только я увидела… я сразу села на него…
— Твой щенок просидел со стояком шесть минут, — оборвал её Виктор, и цифра прозвучала как приговор. Шесть. — Какого хера ты делала? Я тебе ясно сказал: следи сама.
Эмили закрыла глаза. Это был не страх за себя — это был жгучий, уничтожающий стыд за свою ошибку, за то, что не уберегла, не досмотрела, подставила сына под удар.
— Прости… — выдохнула она, и в этом слове была мольба, обращённая не к нему, а к судьбе. — Ты прав… он ещё… не понимает… но я теперь буду следить… клянусь тебе, я буду смотреть каждую секунду… мы уже несколько раз сегодня… и всё успевали… это первый раз… единственный… Не наказывай его… накажи меня… только не его… Клянусь… я клянусь… больше этого не повторится… никогда.
Виктор молчал всего секунду, но в тишине бункера эта пауза растянулась до бесконечности.
— Ложись на него в позу шестьдесят девять, — сказал он наконец.
Эмили не раздумывала ни секунды. Она стремительно, будто от этого зависела их жизнь — а так оно и было, по сути, в одно движение она развернулась и оказалась над сыном ногами к его лицу, лицом к его бёдрам и без малейшей паузы опустила свою раскрытую, влажную пизду ему на рот. Она прижалась плотно, сразу, и начала тереться — настойчиво, ритмично, не оставляя ему выбора. И в тот же миг, не позволяя сознанию включиться, она взяла его член в рот. Глубоко. Сразу, до упора, насколько хватило дыхания. Она сосала с отчаянным, почти остервенелым усердием — губы плотно обхватывали ствол, язык настойчиво давил на уздечку, на пульсирующую уретру, скользил по головке, вбирал, ласкал, не пропуская ни миллиметра. В этом не было ни страсти, ни удовольствия — только исступлённая, животная попытка доказать. Доказать, что она поняла. Что она всё осознала. Что их утренняя ошибка, та самая минута промедления, когда он сидел с эрекцией, а она не смотрела, — больше никогда не повторится. Она будет делать всё. Всё, что он скажет. Всё, что нужно. Она будет послушной. Она будет идеальной. Только бы он не тронул сына.
Виктор открыл решётку, шагнул внутрь их камеры и, не торопясь, снял брюки и аккуратно сложил их и положил на край матраса. Подойдя к Эмили сзади, он взял её за бёдра, раздвинул их шире, оценивающе осмотрел и одним резким, уверенным движением вошёл в неё — глубоко, до самого основания.
Эмили громко застонала и в тот же миг, не выпуская член сына из рта, прогнулась в спине, подалась бёдрами назад, насаживаясь на его член еще глубже, будто хотела принять его целиком, до самой матки, показывая всем своим видом, что это именно то, чего она хочет, что она благодарна, послушна, покорна. Каждым движением бёдер, встречающим его толчки, каждым сжатием влагалища вокруг его члена, она показывала, что усвоила урок. Что теперь она будет делать всё правильно. Что он может делать с ней что угодно — и она готовностью примет это.
Виктор двигался в ней с неторопливым, почти ленивым наслаждением, растягивая удовольствие, смакуя каждое мгновение. Он чувствовал, как она старается — как ритмично, послушно сжимается её влагалище вокруг его члена, как она подаётся назад при каждом его толчке, насаживаясь глубже, как напряжённо выгнута её спина в этой отчаянной, собачьей покорности.
— Продолжай лизать клитор, — бросил Виктор Тому.
Тому не нужно было напоминать. Он и его мать продолжали этот спектакль покорности — он всё это время не отрывался от её клитора, языком водил кругами по набухшей головке, всасывал, ласкал, и делал это с такой сосредоточенностью, будто от качества его усилий впрямь зависела их жизнь.
И вдруг Эмили почувствовала: член во рту затвердел, набух, запульсировал — он был готов. Паника ударила мгновенно — пятнадцать секунд. Она на мгновение выпустила член сына изо рта и, собрав остатки сил, выдавила из себя — голос прозвучал придушенно, но отчётливо:
— У него… у Тома… встал…
Виктор даже не замедлился. Он продолжал двигаться в ней с той же неумолимой размеренностью, и в его голосе, когда он заговорил, впервые за всё время прозвучало нечто похожее на одобрение.
— Вот так, — сказал он, и в этих двух словах слышалось удовлетворение мастера, наблюдающего, как ученица наконец усвоила трудный урок. — Молодец, что сказала. Продолжай сосать. Как закончу — у тебя будет пятнадцать секунд, чтобы сесть на него. И смотри, что бы он не кончил тебе в рот.
Он перевёл дыхание и добавил.
— Теперь главное, запомни, он должен кончать только в твою пизду. Только туда, откуда вышел. Уяснила?
— Да, — выдохнула она, не прерывая движений.
— Вот и умница, — Виктор усилил толчки, приближаясь к финалу. — Соси дальше.
Он кончил спустя несколько минут — глубоко, мощно, и Эмили почувствовала, как его горячая сперма толчками изливается в неё, заполняя её пульсирующими волнами. В следующее мгновение Виктор вышел, оставив после себя лишь ощущение пустоты и расползающееся внутри тепло. И почти сразу же его семя хлынуло наружу — густая, тягучая струя потекла из её раскрытого влагалища, смешиваясь с её соками, скользнула по раздвинутым малым половым губам, по набухшему клитору, который Том всё ещё продолжал ласкать, и закапала прямо вниз, на лицо Тома. Тёплая, липкая влага растеклась по его губам, щекам, подбородку, затекла в уголки рта. Том жадно приник ртом к её лону. Он высасывал, вылизывал чужую сперму, потому что это то немногое, что он мог сделать для них.
Эмили не стала ждать ни секунды. Виктор не наказал их — он проявил снисхождение, и она должна была доказать, что достойна этого, что поняла урок, что отныне будет делать всё, чтобы никогда больше не подвергать сына риску. Она развернулась и в одно движение опустилась на член сына, чувствуя, как её переполненное, истекающее чужим семенем влагалище принимает его плоть. И в тот же миг перед её лицом оказался член Виктора — всё ещё твёрдый, блестящий от её смазки и его собственной спермы.
Эмили взяла его в рот не раздумывая, она хотела показать, что приняла свою участь, что будет покорной, что сделает всё для его удовольствия. Её губы плотно обхватили головку, язык нашёл уздечку и медленно провёл по ней снизу вверх, дразняще, чувствуя, как член дёргается в ответ. Она описала языком круг по самому чувствительному месту под головкой. Одна её рука легла на основание его члена, массируя и поглаживая в такт движениям губ, другая — нежно сжала мошонку, перебирая пальцами, лаская. Она сосала с усердием, которого от неё никто не требовал. Она хотела, чтобы он чувствовал — она его. Они его. И их не надо заменять.
Виктор потрепал её по голове.
— Молодец, — сказал он с расстановкой, смакуя каждое слово. — Ты хорошая шлюшка. Я не буду сегодня наказывать вас шокером. На первый раз.
Он сделал паузу, и в наступившей тишине его голос приобрёл металлические нотки, холодные и не терпящие возражений:
— Но смотри, не повтори судьбу тех, о ком ты меня спрашивала.
Он кончил во второй раз, и его сперма, густая, горьковатая, тёплая хлынула, заполняя ее рот солоноватой горечью.
Она не проглотила сразу. Как только Виктор вышел из её рта, она, повинуясь какому-то внутреннему чувству — то ли инстинкту, то ли отчаянной попытке доказать свою покорность, — тут же наклонилась к сыну, взяла его голову двумя руками, приподняла, заставляя посмотреть прямо в глаза, и поцеловала его в губы — глубоко, влажно, настойчиво. Тёплая, липкая, немного горьковатая, солёная сперма Виктора перетекла из её рта в его, и в этом поцелуе, в этом разделении чужого семени, был заключён безмолвный, но отчётливый смысл: они — его, их тела, их губы — всё теперь было помечено, всё носило на себе его след.
