— И в этот момент… в моих фантазиях… ты подходишь. Сзади. Я слышу твои шаги по плитке кухни, но не оборачиваюсь, продолжаю переворачивать котлеты, делаю вид, что ничего не замечаю. А сердце уже колотится где-то в горле, потому что я знаю — сейчас что-то будет.
Она сделала паузу, чувствуя, как от собственных слов по телу пробегает горячая, сладкая дрожь.
— Ты подходишь вплотную. Я чувствую твоё дыхание на своей шее, твои руки ложатся мне на бёдра. А потом — резко, без предупреждения — ты задираешь моё платье до пояса. Одним движением. Я даже пискнуть не успеваю. Хватаешь меня за волосы, оттягиваешь голову назад и другой рукой толкаешь в спину, заставляя прогнуться.
Её голос стал хриплым, прерывистым, каждое слово вырывалось вместе со стоном.
— Я упираюсь руками в столешницу, а ты входишь. Резко. Грубо. Сразу на всю глубину.
Она выгнулась, чувствуя, как оргазм подкатывает неудержимой волной.
— Из меня все еще течёт чужая сперма — густая, тёплая, липкая. А ты начинаешь трахать меня — жёстко, глубоко, хватая за волосы, дёргая голову назад в такт каждому толчку. Я твоя мама, у меня внутри сперма пяти или шести мужиков, а ты, мой сын, трахаешь меня.
Она почти кричала, бёдра двигались в бешеном ритме.
— И я кончала от этого, Том. Кончала, чувствуя себя последней шлюхой, плохой матерью, извращенкой. Но кончала. Сильно. До слёз. До крика, который приходилось зажимать подушкой, чтобы ты не услышал.
И она кончила с хриплым, протяжным криком, её тело выгнулось, сжалось вокруг него, а палец глубоко вошёл в его анус, чувствуя, как он кончает следом, заливая её горячей спермой в такт её собственным судорогам.
С этими словами Эмили выгнулась дугой и запрокинув голову, закричала в полный голос, не сдерживаясь, не боясь, что камеры запишут, что Виктор увидит. Её тело затряслось в серии мощных, сокрушительных спазмов, влагалище сжалось вокруг члена Тома с такой неистовой силой, что он не выдержал ни секунды.
И Том кончил — глубоко, сильно, заливая её горячей спермой прямо в разгар её судорог. Его собственный крик смешался с её, когда из него выплеснулось всё: страх, боль, любовь, похоть, отчаяние и та чудовищная, всепоглощающая близость, которая теперь связывала их.
Эмили продолжала сжиматься вокруг него в ответных спазмах, продлевая его оргазм, вытягивая из него последние капли, пока оба не рухнули в изнеможении — мокрые, липкие, дрожащие, но живые.
Они лежали, тяжело дыша, сплетённые телами, мокрые от пота, спермы и смазки. Тишина в бункере нарушалась только их рваным дыханием и ровным, монотонным гулом вентиляции. Прошло несколько минут, прежде чем Эмили смогла пошевелиться.
Она медленно подняла руку и погладила сына по щеке — нежно, почти невесомо, кончиками пальцев обводя линию скулы, касаясь влажных от пота висков. Том прикрыл глаза, прижимаясь к её ладони, как котёнок.
— Вот видишь, малыш, — тихо сказала она, и в её голосе звучала странная, тягучая грусть, смешанная с обречённостью. — Мы оба… по ночам фантазировали. Ты — у себя в комнате, я — у себя. Каждый прятал свои мысли, стыдился их, гнал прочь. А они возвращались. Снова и снова.
Она замолчала на мгновение, её пальцы продолжали гладить его лицо.
— Может, мы так сильно этого хотели… так глубоко, так отчаянно, что кто-то там, … — она запнулась и горько усмехнулась, — нет, наверное, внизу, услышал нас. И решил: «Ну что ж, хотите — получите. Только возврата назад не будет». Знаешь, как в тех старых сказках? Приходит чёрт и говорит: «Я исполню твоё самое заветное желание. Но потом ты будешь жить с ним вечно». И мы… мы, видимо, согласились. Не словами. Не вслух. А тем, что, засыпая, постоянно думали об этом, прокручивали снова и снова.
Она посмотрела в потолок, на маленькие огоньки камер, и в её глазах блеснула влага — не слёзы, а что-то другое, более глубокое.
— И вот теперь мы здесь. В том самом месте, куда вели все наши запретные фантазии. Где нельзя закрыться, нельзя одеться, нельзя сказать «нет». Где каждую ночь ты засыпаешь, уткнувшись лицом в мою пизду, а каждое утро просыпаешься от того, что я уже сижу на твоём члене. Где все наши дырочки должны работать без устали, без остановки. Вот так наши фантазии объединились. Мы получили это, Том. Сполна.
Она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза.
— Ты жалеешь? — спросила она тихо, почти шёпотом.
Эмили почувствовала, как член Тома, который всё ещё находился внутри неё, начинает снова наполняться. Он задвигался — сначала осторожно, потом смелее, входя в привычный ритм.
— Я не знаю, мам, — выдохнул он в ответ на её вопрос. Голос его был тихим, растерянным, совсем детским. — Не знаю…
Его руки скользнули по её бокам — медленно, чувственно, изучая каждую линию, каждый изгиб. Потом поднялись выше, к груди, и пальцы нашли соски — твёрдые, набухшие. Он сжал их — сначала легко, потом сильнее, чувствуя, как она выгибается под ним, как её дыхание сбивается.
— Я только знаю, что я мечтал об этом, — продолжил он, и в его голосе появилась та особенная, откровенная простота, с которой дети говорят самые важные вещи. — Каждую ночь мечтал. Прятался под одеялом и представлял, как трогаю тебя. Как целую. Как… как трахаю.
Он сжал её соски сильнее, наклонился и поцеловал её в губы.
— И теперь… теперь я не смогу без этого жить, мам. Без того, чтобы трогать тебя. Без того, чтобы целовать тебя везде. Без того, чтобы быть внутри тебя. Ты — всё, что у меня есть. И я не хочу ничего другого.
Эмили прижала его к себе так крепко, как только могла — руки обхватили спину, пальцы впились в лопатки, ноги сомкнулись на пояснице, удерживая внутри, не давая выскользнуть, не позволяя разорвать эту единственную, абсолютную связь. Она чувствовала, как его член двигается в ней, как их тела становятся одним целым в этом медленном, глубоком ритме.
— Я люблю тебя, мой малыш, — прошептала она, и в этом шёпоте было всё: материнская нежность, страсть, благодарность за то, что он есть, за то, что они вместе.
Том ничего не ответил — только приник к её губам в долгом, глубоком поцелуе. Их языки встретились, сплелись, затанцевали в привычном, ритме. Они целовались жадно, не отрываясь, пока их тела продолжали двигаться в унисон — медленно, глубоко, как будто время перестало существовать, как будто не было ни бункера, ни Виктора, ни правил, ни гаек на шнурке, только они вдвоём и эта бесконечная, всепоглощающая близость.
Вечером, когда раздалось шипение гидравлики и тяжёлые шаги Виктора застучали по бетонному полу, они уже были в процессе. Том лежал на матери, ритмично двигаясь в ней, а руки Эмили лежали на его ягодицах, мягко сжимая, поглаживая, направляя.
Виктор поставил поднос с ужином на пол у решётки, не спеша отпер замок и вошёл в камеру.
Том, не выходя из матери, лишь чуть приподнялся и сам выставил попку — послушно, готово, почти с нетерпением. Виктор усмехнулся, щедро нанёс смазку на анус мальчика, растёр пальцами по краю, чуть проникая внутрь, а затем приставил свой член и медленно, глубоко вошёл.
Том замер на мгновение. А потом они задвигались в унисон: Виктор входил в Тома, и от этого толчка Том входил глубже в маму.
Виктор посмотрел прямо в глаза Эмили, и на его губах заиграла довольная усмешка.
— Круто, да? — произнёс он, делая паузу между глубокими толчками. — Я трахаю тебя… членом твоего сына.
Оргазм Виктора был стремительным и мощным. Он издал низкий стон, вогнал член в Тома до упора, замер и кончил глубоко внутрь, чувствуя, как мальчик вздрагивает, принимая его семя.
И сразу, без паузы, Виктор вышел и переместился к их головам. Он встал на колени по обе стороны лица Эмили, и его член, всё ещё твёрдый, блестящий от смазки и спермы, оказался прямо у губ Тома.
Эмили не нужно было объяснять. Её губы потянулись к его мошонке. Она целовала ее, жадно, умело, вбирая в рот тяжёлые яички, обводя их языком, массируя, лаская. А Том, не выходя из матери, положил руки на бёдра Виктора и взял его член в рот. Он сосал уверенно, глубоко, делая всё именно так, как учила его мама: язык работал по уздечке, рука двигалась у основания.
Виктор с удовлетворением смотрел на то, как Том старается — как его губы обхватывают член, как язык находит самые чувствительные места, как глаза, полные той особенной, собачьей преданности, смотрят снизу вверх в ожидании одобрения.
Он положил руку на затылок Тома — широкую, тяжёлую и властную — и начал двигаться. Медленно сначала, потом увереннее, глубже, заставляя мальчика принимать член целиком. Том не отстранился. Он только шире открыл рот, расслабил горло, как учила мама, и позволил Виктору трахать его в глотку.
Каждый толчок вгонял член до самого основания — головка упиралась в мягкое нёбо, проскальзывала дальше, сжималась горячими мышцами горла. Том задыхался, слёзы выступили на глазах, но он не отстранялся — только дышал носом, прерывисто, судорожно, стараясь не сбиться с ритма. Слюна текла по подбородку, капала на грудь матери, на матрас.
Виктор вышел из его рта с влажным, чмокающим звуком, оставляя Тома ловить воздух открытым ртом. Он потрепал его по голове — грубовато, но почти ласково, как послушную собачку, которая хорошо выполнила команду.
— Настоящий мамин помощник, — усмехнулся он. — Смотрю, твои дырочки работают уже лучше. Молодец.
Он отодвинулся, поправил одежду и бросил взгляд на шнурок с гайками, лежащий у края матраса.
