Она перевела дыхание, всё ещё несмотря на него, и заговорила — ровно, устало, как человек, который уже давно не верит в чудо, но продолжает работать, потому что работа — это единственное, что осталось.
— Мы делаем всё, что можем, — сказала она тихо. — Каждую минуту. Каждую секунду. И пока мы делаем то, что должны, — мы живы. А пока мы живы — есть шанс.
Она сама уже не верила в этот шанс. Но она говорила это потому, что он ещё верил. А пока он верит — она обязана говорить. Даже если слова пусты. Даже если надежда — это всего лишь инструмент, чтобы дотянуть до следующего раза, до следующего вдоха.
Но Том не успокоился. Он посмотрел на неё с той странной, пугающей серьёзностью, с какой дети спрашивают о смерти, когда уже чувствуют ответ, но всё ещё надеются, что взрослые скажут что-то, что отменит неизбежное.
— Мам… а если нас не спасут? — спросил он.
Эмили замерла. Внешне ничего не изменилось — она продолжала дышать, лежать, смотреть на него. Но внутри будто остановились все часы сразу. Она вспомнила газету. GRC-3418. Женщина и мальчик погибли. 1,2 промилле. И впервые с того момента она не задавила это воспоминание, не спрятала его в самый дальний угол сознания, где хранятся вещи, которые нельзя трогать, если хочешь выжить.
Она медленно села, подтянула колени, но бёдра остались расставлены — как того требовало правило. Она взяла его за руку, сжала его пальцы в своих и посмотрела ему в глаза — впервые за долгое время не отводя взгляда. В ее действиях была твёрдая решимость человека, который больше не имеет права лгать.
— Том, — сказала она, и голос её звучал низко и чётко, без дрожи и без слёз, — я тебе кое-чего не сказала про ту газетную страницу, что принёс Виктор.
Он сразу напрягся, зелёные глаза стали чуть шире, но он молчал, ожидая продолжения.
— Там была статья. Про аварию.
Она не стала смягчать удар, не пыталась подбирать слова.
— Они нашли машину. Нашу машину. На дне обрыва. Обгоревшую. И в газете написали, что в ней были женщина и подросток, что женщина была пьяна, и что они погибли.
Он побледнел.
— Это… это про нас?
— Нет. Потому что наши тела там не лежат. Ты дышишь. Я говорю. Он подстроил это. Подкинул тела. Сбросил нашу машину с обрыва. Но мы — не там. Мы — здесь.
Она сделала паузу. Посмотрела ему в глаза и сжала его руку сильнее.
— Дядя Марк не поверит в эту пьяную аварию, слышишь? Он лучший адвокат штата, он знает, что я за рулём никогда не пью — ни капли, ни бокала вина. Он потребует ДНК-экспертизу, он спросит, откуда взялись эти полтора промилле в крови женщины, которая принципиально не садится за руль после алкоголя. Он найдёт несоответствия, он начнёт копать, и тогда…
Она не сказала «нас освободят». Она сказала:
— тогда они начнут искать по-настоящему. А до тех пор — мы должны выжить. Мы должны дождаться. Мы не мёртвые. Мы — живые. А живые — сопротивляются.
Она не обещала спасения. Она дала ему цель.
В его глазах — страх не исчез, но появилось нечто новое — решимость. И молчаливое «я с тобой».
Но тело жило своей жизнью. Его взгляд сам непроизвольно скользнул ниже — от её губ — к шее, к ключицам, к груди — небольшой, но упругой, с розовыми сосками, слегка потемневшими от холода и бесконечного возбуждения последних часов, набухшими, как спелые ягоды. К плоскому животику с едва заметным загаром и тонкой дорожкой пота, стекающей от пупка вниз, к тому самому месту, которое Виктор приказал держать всегда открытым.
Её пизда была открыта — полностью, беззащитно, как и требовал Виктор. Малые губы, тёмно-розовые, набухшие после недавнего проникновения, заметно выступали из больших, подрагивая при каждом её вдохе, как два тёплых, живых лепестками. Между ними темнела щель — глубокая, манящая, с влажной, блестящей слизистой, чуть приоткрытая, будто ждущая его возвращения.
И в тот же миг тело Тома отреагировало — член встал мгновенно, взрывом, как сжатая пружина, внезапно освобождённая от креплений. Плотный, напряжённый, с головкой, налившейся кровью до багрового оттенка, он пульсировал в такт его бешено колотящемуся сердцу.
И в этот раз, Том не стал ждать.
— Мам… у меня… опять…
Ее тело отреагировало быстрее, чем она успела подумать. Эмили резко откинулась на спину, потянула его за плечи — и в тот же миг её рука нашла его член — тёплый, пульсирующий, направила его себе во влагалище, к той самой плоти, что родила его. Он вошёл в неё сразу до упора, одним движением, без подготовки, без трения — она уже была влажной, готовой, словно всё это время только и ждала, и её тело сомкнулось вокруг него с такой силой, будто узнало, будто обрадовалось, будто без слов говорило: ты здесь, ты жив, ты мой.
Они двигались в едином ритме, но это было просто совокуплением, это было нечто иное — почти исступлённая, отчаянная попытка искупить свою вину. Эмили обхватила его поясницу ногами, лодыжки сомкнулись у него за спиной, и каждым движением бёдер она вдавливала его в себя глубже, плотнее, будто хотела вобрать целиком, не оставить ни миллиметра пространства между ними. Её руки обвили его шею, пальцы зарылись в мокрые от пота волосы на затылке, и она прижала его лицо к своей шее, жадно, судорожно вдыхая его запах — смесь пота, спермы и её собственной смазки на его губах.
Она заговорила, не сбавляя ритма, голос её звучал низко и чётко:
— Молодец, что сразу сказал, — выдохнула она. — Том, слушай меня. Всегда, умоляю, всегда, как только почувствуешь, что член начинает вставать, сразу говори мне. Или сам действуй. Без промедления. Без вопросов. Не жди, пока я замечу, не жди, пока я скажу. Разворачивай меня, как тебе надо, хочешь на спину, хочешь раком, хочешь сверху. Хватай, ставь, задирай мне ноги, делай со мной что хочешь, но только вставлял член мне в пизду. Не предупреждай, не спрашивай разрешения. Просто еби меня. У нас только пятнадцать секунд, слышишь? Ни одной больше. Каждая секунда промедления — это его шокер на твоих яйцах. Я не вынесу этого, Том.
Эмили обняла его за шею и мягко, но настойчиво притянула к себе, так что его лицо оказалось совсем близко.
— Том, — прошептала она, и голос её был ровным, почти спокойным, — мы должны выжить. Должны дождаться, пока нас найдут. Пока вытащат отсюда. Поэтому мы должны делать всё, что он говорит. Всё, слышишь?
Она не ждала ответа. Только крепче прижала его к себе и продолжила двигаться в том же неумолимом ритме, который теперь стал единственно возможным способом существования.
Они двигались без пауз, без остановок — с той устойчивой, почти автоматической слаженностью, с которой работают хорошо притёртые механизмы. Эмили обхватила его поясницу ногами, скрестив лодыжки у него за спиной, и каждым движением вдавливала его в себя глубже. Она чувствовала, как напряжённый, пульсирующий член сына заполняет её целиком, раздвигая влажные, послушные стенки ее влагалища.
И вдруг Том спросил, его голос сорвался, но не от страха, а от того, что мысль, не дававшая ему покоя всё это время, наконец прорвалась наружу:
— Мам… ты сказала, что в нашей машине нашли трупы женщины и мальчика… а кто они?
Внутри у Эмили все похолодело. Она не хотела думать об этом. С того самого момента, когда прочитала ту статью, она отгоняла эти мысли, говоря себе, это не важно, это не про нас. Она, конечно, понимала, это были те, кого Виктор похитил до них. Его предыдущие жертвы. Дальше она не могла, не хотела думать, ее мозг просто отключался. Она не знала, что ответить сыну. Эмили просто прижалась губами к его уху и прошептала, не отвечая прямо на его вопрос:
— Главное то, что мы — другие. Мы — живые. И мы выживем и выйдем от сюда.
Они двигались с той отчаянной, почти исступлённой энергией, с какой искупают вину, заглаживают ошибку, стоящую жизни. Каждый толчок Тома был резче, глубже, яростнее предыдущего — он вгонял себя в мать с силой, о которой ещё несколько часов назад не подозревал, будто хотел самим ритмом, самой частотой проникновений стереть те проклятые минуты, когда он сидел ел и ничего не делал. Эмили принимала его, её бёдра двигались навстречу с той же неистовой отдачей, пальцы впивались в его спину, оставляя красные полосы, а с губ срывались только сдавленные стоны.
Наконец Том кончил — коротко, судорожно, выгнувшись всем телом. Его член, вышел из неё, оставив за собой тёплую, липкую струйку белёсой жидкости, медленно вытекающую из ее раскрытого влагалища. И не теряя ни секунды, он сразу сполз вниз. Эмили, не задумываясь, еще шире раздвинула ноги, и он тотчас приник лицом к её лону. Он вылизывал её медленно, основательно, проходя языком по набухшим малым половым губам, проникая вглубь ее щелки, всасывая остатки собственной спермы, смешанные с её смазкой.
Шипение гидравлики прозвучало неожиданно, грубым, маслянистым звуком, от которого воздух, казалось, завибрировал. Массивная сейфовая дверь бесшумно отъехала в сторону. Эмили, замерев в своей позе, услышала шаги. Они были совсем не такими, как обычно. Не было той размеренной, почти расслабленной поступи, с которой Виктор приносил еду. Эти шаги были медленными, тяжелыми, полными решимости — шаги человека, идущего вершить приговор.
Она запрокинула голову, вглядываясь в полумрак за решеткой, и увидела его. Виктор приближался к их камере не спеша. В правой руке он сжимал монструозный шокер — не тот, что использовал раньше. Этот был крупнее, с двумя парами длинных медных электродов, напоминающих когти хищника. Он ритмично нажимал на кнопку, и между контактами с громким, сухим треском проскакивала яркая, сине-белая дуга. Воздух вновь наполнился резким, металлическим запахом озона — запахом грозы, запертой в бетонном склепе.
