Она вздохнула глубоко, почти судорожно.
— Мы один раз уже потеряли всё. Поэтому давай не повторим эту ошибку. Давай ценить то, что у нас есть сейчас. Мы должны быть благодарны за еду — вкусную и горячую, которую он нам приносит каждый день. За то, что мы в тепле и чистоте. За эту книгу с позами, которую он нам принёс. За то, что мы вместе. За то, что он нас ебёт и заливает сперму в наши дырочки.
Эмили замолчала на мгновение, и в её глазах мелькнула та самая тёмная, развратная искорка.
— Помнишь те первые фотографии, которые он нам показывал? — Эмили хмыкнула, и в этом звуке смешались презрение и горькая ирония. — Там маму и сына ебали во все дырочки, а у них были такие постные, отстранённые лица. Они просто терпели, как тяжёлую повинность.
Она протянула руку вниз, между их сплетённых тел, и её пальцы сомкнулись на его члене. Медленно, дразняще, она провела по всей длине, чувствуя, как он мгновенно твердеет в её руке.
— Они так и не оценили то, что у них было, — добавила она, глядя ему в глаза. — А мы должны ценить это.
Она направила головку к своей уже готовой влажной дырочке и медленно, смакуя каждое мгновение, ввела его в себя до самого основания.
Том обнял её за плечи, притягивая ближе, и начал двигаться в ней навстречу её движениям — медленно, глубоко, в такт. Их губы встретились. Они целовались долго, не разрывая связи, пока их тела продолжали своё ритмичное движение — единое целое, мать и сын, сплетённые в этом вечном, извращённом единстве.
Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, Эмили улыбнулась.
— А вот, кстати, и миссионерская поза, — сказала она, чуть покачивая бёдрами. — Только женщина сверху.
Они ебались — долго, медленно, смакуя каждое движение, каждое прикосновение. Свет в бункере уже переключился в режим ночного освещения, тусклые красноватые лампы сменили дневной яркий свет, погружая камеру в полумрак, но мама и сын продолжали. Остановиться было невозможно — их тела уже не принадлежали им, они существовали только в этом бесконечном, замкнутом круге проникновений, оргазмов.
Наконец, когда силы окончательно иссякли, когда каждый мускул ныл от перегрузки, они просто замерли в очередном слиянии, не в силах даже разомкнуться. Мыться уже не было сил, вода в кране казалась недостижимой роскошью, на которую не осталось энергии.
Том, собрав последние остатки сил, развернулся, лёг головой на бедро матери, полностью покрытое её смазкой и его спермой — липкое, влажное, горячее. Его губы нашли её клитор, прильнули к нему, а кончик носа оказался прямо между раскрытых, припухших малых половых губ, вдыхая этот пьянящий, родной запах. Он успел только взять её клитор в рот, и нежно посасывая, сразу провалился в глубокий, беспамятный сон.
Эмили почувствовала, как его дыхание стало ровным, как его губы замерли на ней, и сама, не в силах больше бороться с усталостью, закрыла глаза. Её рука автоматически легла ему на голову, пальцы зарылись в спутанные, мокрые волосы, и она тоже уснула — в липкой, влажной, пахнущей сексом темноте их убежища.
Утром Эмили проснулась первой. Ещё не открывая глаз, ещё не до конца вынырнув из тяжёлого, беспамятного сна, она нащупала рукой член сына и плавно опустилась на него. Это стало уже физиологической необходимостью, такой же естественной, как дыхание. Её плоть, изголодавшаяся за ночь, требовала наполнения, и только ощутив внутри себя член сына, она чувствовала, что всё в порядке, что день начинается.
Она начала двигаться — медленно, покачивая бёдрами в том самом ритме, который стал для них обоих таким же естественным, как сердцебиение. Протёрла глаза, с трудом разлепила веки, потянулась всем телом, и в спине приятно хрустнуло. По телу от низа живота разливалось то самое утреннее тепло, которое уже стало неотъемлемой частью их жизни. Она улыбнулась, глядя на просыпающегося сына, и продолжила двигаться — медленно, с наслаждением, чувствуя, как он наполняет её, как её сынок снова в ней, там, где ему и положено быть.
Том зашевелился под ней, ещё не до конца проснувшись, но его тело уже отзывалось на знакомые движения. Он потянулся, обнял её за талию, притягивая ближе, и сонно выдохнул:
— Доброе утро, мам…
Эмили улыбнулась, глядя на него сверху вниз, чувствуя, как их тела снова стали одним целым. Она наклонилась, коснулась губами его лба, и прошептала
— Доброе утро, малыш. — Она сделала паузу, медленно покачивая бёдрами, и добавила: — Я так соскучилась по тебе за ночь.
Том, всё ещё не открывая глаз, крепче прижал её к себе, отвечая на движение, входя глубже, и на его лице появилась счастливая, умиротворённая улыбка:
— Я тоже, мам… я тоже соскучился.
Эмили наклонилась к нему, и их губы встретились в глубоком, влажном поцелуе. Четыре половинки их раздвоенных языков сплелись в привычном уже танце — они обвивали друг друга, раздвигались, снова сходились, дразня и лаская. Один кончик скользнул по его языку сверху, другой — снизу, потом они переплелись, закручиваясь, чтобы снова разойтись и начать всё заново.
Том жадно водил руками по её спине, сжимая, поглаживая, притягивая ближе. Его бёдра поднимались навстречу её движениям, стараясь войти как можно глубже, утонуть в ней целиком, до последнего миллиметра. Каждый толчок отдавался в них обоих сладкой дрожью, и они тонули в этом поцелуе, в этом движении, в этой бесконечной близости.
Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, Том посмотрел ей в глаза — зелёные, такие же, как у него, и спросил тихо, с искренней, детской непосредственностью:
— Мам… а ты счастлива?
Эмили замерла на мгновение, глядя в его глаза, такие родные, такие доверчивые, полные той детской искренности, от которой у неё до сих пор сжималось сердце. Внутри всё кричало об ужасе их положения, о безысходности, о том, что они навсегда заперты в этом бетонном гробу. Но она не могла позволить этому крику вырваться наружу. Не здесь. Не сейчас. Она должна была быть для него тем светом, который не даст ему сломаться.
— Счастлива ли я, малыш? — переспросила она тихо, и её голос звучал ровно, как вода, текущая по камням. — Знаешь… я много думала об этом раньше. О том, что такое счастье. И знаешь, что я поняла?
Она высунула язык и медленно облизала губы, разведя кончики в стороны, а потом снова сведя их вместе. Её бёдра продолжали своё ритмичное движение, чувствуя, как он наполняет её.
— Я всегда боялась, что ты вырастешь и уйдёшь. Что поступишь в колледж, уедешь в другой город, и мы будем созваниваться сначала раз в несколько дней, потом раз в неделю, потом раз в месяц. А потом… потом я буду получать от тебя открытку на Рождество. Купленную на кассе в супермаркете, с уже напечатанным стандартным поздравлением. И это всё, что от тебя останется в моей жизни.
Эмили сделала паузу, чувствуя, как он замер под ней, слушая. Она положила руку ему на грудь, пальцы машинально нашли колечко в его соске и начали медленно его покручивать, оттягивать, играть с ним.
— Счастлива ли я? — снова повторила она задумчиво. — Знаешь, малыш… я думаю, что счастье — это когда не надо гадать, где ты. Когда я знаю, что ты всегда здесь. Всегда. Каждую секунду.
Она чуть качнула бёдрами, чувствуя, как он наполняет её.
— Ты внутри меня. Там, откуда вышел. Ты вернулся домой и больше никогда не уйдёшь. Ты всегда будешь здесь. Со мной. Во мне.
Она посмотрела ему в глаза, продолжая играть с его соском.
— Счастье, малыш — это знать, что завтра будет так же, как сегодня. Что есть чёткие правила, и они работают.
Она сделала паузу, и в её голосе появилась горькая усмешка.
— Что не будет… не будет предательств от тех, кого мы считали родными.
Она наклонилась ниже, и поцеловала его в губы.
— И это знать, что твой член встаёт от одного моего прикосновения, даже после восемнадцати раз. Что ты хочешь меня всегда — утром, днём, вечером, ночью.
Она снова нежно поцеловала сына.
— Так что да, малыш. Я счастлива. По-нашему. По-нашему с тобой счастлива.
Том обнял её, прижал к себе так крепко, как только мог — руки сомкнулись на спине, пальцы впились в кожу, словно боялся, что она может исчезнуть. Он прильнул лицом к её шее, вдыхая знакомый, родной запах, и прошептал хрипло, срывающимся голосом:
— Я тоже, мам… я счастлив, что я с тобой.
Он крепче прижал её к себе, подался бёдрами вверх, входя максимально глубоко, замер на мгновение, чувствуя, как её влагалище сжимается вокруг его члена в ритмичных спазмах, и кончил. Они долго еще лежали сплетённые, не разрывая объятий, не желая отпускать друг друга ни на секунду.
Когда Виктор пришёл с завтраком, Том уже вылизывал мамину пизденку — его голова ритмично двигалась между её ног, язык скользил по влажным складкам. Эмили лежала на спине, раскинув ноги, и тихо постанывала, зарывшись пальцами в его волосы.
Виктор поставил поднос на пол у решётки, с привычным лязгом отпер замок и вошёл в камеру. Окинул их довольным взглядом и скомандовал коротко, буднично:
— Попками ко мне.
Эмили и Том отреагировали мгновенно — без единого слова, без заминки. Они встали на четвереньки рядом друг с другом, прогнули спины, высоко подняв ягодицы, предлагая себя. Две приоткрытые, уже готовые дырочки, два послушных тела, ждущие своего хозяина.
Виктор быстро нанёс смазку на свой член и щедро смазал их дырочки. И сразу вошёл в Эмили, одним уверенным движением, глубоко, до упора. Она выдохнула, прогнувшись ещё сильнее, принимая его.
