— Теперь… немного поверни… как будто ввинчиваешь, — прошептала она, направляя его руку круговым движением своего запястья. Его рука, ведомая её волей, совершила это осторожное, ввинчивающее движение — и вдруг сопротивление исчезло. Вся его кисть, до запястья, проскользнула внутрь, погрузившись в невероятную, обжигающую тесноту и влагу. Том застонал, поражённый, чувствуя, как её стенки маминого влагалища плотно, пульсирующе облегают его руку.
Эмили издала долгий, сдавленный стон, её глаза закатились.
— Да… вот так… Теперь… двигай. Вперёд-назад. Всей… кистью. — Он начал двигать рукой, сначала неуверенно, потом смелее, и её бёдра затряслись в такт. — Сильнее… Теперь… медленно сожми в кулак… внутри… и поверни… вот так… а теперь… трахай… трахай меня!
Его пальцы сжались в кулак внутри неё, и он начал двигать им — мощными, глубокими толчками, вынимая кулак почти полностью и с силой вгоняя обратно. Смазка буквально текла из неё рекой, и вся камера наполнилась громкими, хлюпающими звуками
Тело Эмили выгнулось в неестественной, тугой дуге. Из её горла вырвался не крик, а хриплый, раздирающий животный рёв, в котором сплелись боль, запредельное наслаждение и полная капитуляция. Её влагалище в финальном, бешеном спазме сжало его кулак, а затем из неё прямо в лицо Тома хлынула мощная струя сквирта, заливая его подбородок, щёки, губы. Она кончала, билась в конвульсиях, сознание отключилось, а рука её сына, плоть от её плоти, продолжала методично, яростно работать внутри, превращая самую тёмную его фантазию в единственную осязаемую реальность.
Когда всё стихло и Том, медленно, с глухим хлюпающим звуком, вытащил свою руку из её пульсирующего влагалища, Эмили всё ещё лежала на спине. Всё её тело мелко и часто дрожало, а из широко открытой дырочки обильно сочилась смесь её сквирта и смазки.
— Класс! — выдохнул Том, его глаза горели восторгом первооткрывателя. Он смотрел на свою мокрую руку, затем на её распростёртое, безвольное тело.
Эмили с трудом приподняла голову, её взгляд был мутным, но она нашла его глаза.
— Тебе… — её голос сорвался на хрип, — тебе понравилось?
Ответом стало действие. Том, ещё не остывший от только что пережитого, буквально прыгнул на неё. Его член, казалось, и не думал отдыхать — он был твёрдым, как сталь. Он одним точным движением направил его в её широко открытое, всё ещё судорожно сжимающееся влагалище и вошёл до самого основания, заполнив ту пустоту, что только что занимала его рука. И сразу начал трахать её с новой, дикой, захлёстывающей яростью.
Он наклонился к её лицу, его дыхание было горячим и прерывистым.
— Да, мам, — прохрипел он, яростно двигая бедрами. — Очень.
И они снова закружились в водовороте безумного животного соития.
Они кончили с таким неистовством, что, казалось, выжали себя до капли. Буквально рухнув рядом друг с другом, они лежали, тяжело дыша, покрытые слоем пота, спермы и её сквирта. Мыться уже не было ни сил, ни желания — только эта влажная, солёная близость.
Том сполз вниз и, уже на автомате, привычными движениями вылизал мамину пизденку, очищая её от остатков спермы и смешанных выделений. Потом устало повалился рядом, положив руку ей на живот.
Через несколько минут Эмили перевернулась на бок, поцеловала Тома в потный висок и прошептала хрипло:
— Малыш, нам надо…
Она согнула нижнюю ногу в колене, а верхнюю медленно подняла и отвела в сторону, открывая ему пространство между своих бёдер. Том всё понял без слов. Он развернулся, устроился поудобнее и положил голову на её бедро, уткнувшись лицом прямо в её разгорячённую, влажную промежность.
Он вдыхал её густой, сладковато-кислый аромат, ощущал на губах липкую смазку. Терпеть было невозможно. Он провёл языком между её длинных малых половых губок, собрал с них влагу, потом взял одну в рот и пососал, заставив её вздрогнуть. Потом его язык нашёл твёрдый, выступающий клитор, и он начал сосать его, водя кончиком по головке, в то время как кончик его носа уткнулся прямо в щелку между её малыми половыми губами, полностью погружаясь в её запах и тепло.
Эмили застонала, глубоко и томно. Она положила руку ему на голову, пальцы вплелись в волосы, и мягко, но крепко прижала его лицо к себе, поощряя его ласки.
Сама же, наклонилась и губами коснулась головки его члена. Её тёплое дыхание, а затем прикосновение языка к уздечке заставило его тело вздрогнуть. Член, казалось бы, выжатый до капли, отозвался мгновенно — наполнился кровью, затвердел и встал с такой силой, будто и не было этого дня бесконечного изнурительного секса.
Эмили, не теряя ни секунды сразу перевернула Тома на спину и опустилась на него сверху, приняв его в себя до самого основания.
Они несколько раз пытались улечься, чтобы заснуть, но каждый раз Том, едва его лицо касалось ее пизденки, не выдерживал. Его дыхание становилось неровным, он начинал водить носом между ее губок, потом целовал, лизал — и его член неумолимо наполнялся кровью. И они снова начинали трахаться — уже не яростно, а медленно, устало, почти во сне, пока не кончали и не замирали в очередной попытке забыться.
После очередного такого раза Эмили взмолилась, её голос был хриплым от усталости:
— Малыш, мы так до утра не уснём…
Том же, целуя её распухшие половые губы, прошептал в ответ с детской, обезоруживающей искренностью:
— Мам, я просто не могу… ты такая красивая… и пахнешь так… я не просто могу остановиться.
Но в конце концов изнеможение взяло верх. В очередной раз, когда Том устроил голову у неё на бедре, прижавшись лицом к её влажной промежности, он лишь успел глубоко, с наслаждением вдохнуть её густой, возбуждающий запах. Его губы в полузабытьи обхватили её пульсирующий клитор в последнем, нежном поцелуе. И он заснул почти мгновенно, продолжая во сне слабо, рефлекторно посасывать его точно так же, как когда-то засыпал младенцем, не выпуская материнский сосок изо рта.
Эмили ещё долго лежала без сна. Мысли, тяжёлые и острые, роились в её голове, не давая покоя. Предательство Клэр. Спокойное, циничное избавление от них, как от мусора. Вечер похищения, фургон, ужас. И теперь — эта новая, извращённая реальность, где её материнский долг превратился в необходимость развращать собственного сына, растлевать его, чтобы спасти от пыток. Она думала о том, что приготовил им Виктор дальше. О том, что случилось с его предыдущими жертвами. О фотографиях в папке. И только под самое утро беспокойный, тревожный сон наконец сжалился над ней и унёс в забытье, ненадолго скрыв от неё и настоящее, и прошлое, и будущее.
Глава 17. Последняя дырочка.
Том проснулся первым. Тусклый свет от ламп на потолке бункера падал через решётку, окрашивая всё в серый, металлический цвет. Он лежал на боку и видел маму. Она спала рядом, свернувшись калачиком, поджав колени к груди. Эта поза, такая детская и беззащитная, открывала всё самое сокровенное.
Между её бёдер, в полумраке, виднелась её киска. Длинные, тёмно-розовые малые половые губы довольно сильно выпирали из-под больших. Они были чуть приоткрыты, обнажая влажную, тёмную щелку, ведущую вглубь. Оттуда исходил слабый, знакомый, сводящий с ума запах — запах его мамы.
Он наклонился ближе, одной рукой аккуратно раздвинул её ягодицы. Потом приник лицом прямо к её промежности и вдохнул полной грудью, вбирая в себя этот густой, тёплый аромат. Не удержавшись, он поцеловал её влажные, мягкие губки — сначала одну, потом другую, едва касаясь их губами. Потом, движимый пробудившимся с новой силой желанием, он встал позади неё на коленки и, всё ещё глядя на эту завораживающую картину, направил свой уже твёрдый член к её влажному, зовущему входу.
Головка его члена коснулся её плоти, и её тело во сне чуть вздрогнуло. Это была его мама. Та самая, о которой он тайно мечтал, засыпая в своей кровати, за которой подглядывал, спрятавшись за дверью, чей запах сводил его с ума, чьё тело было запретным плодом в его самых потаенных фантазиях. И теперь она его, всегда рядом, всегда раскрытая, всегда голая.
Том надавил сильнее, и его член, начал медленно погружаться в неё, в маму. И её влагалище, тёплое и влажное, расслабленное сном, мягко обняло его, приняло внутрь себя. Том уже был готов взорваться от этой сомкнувшейся вокруг его члена плоти. Он зажмурился, сдерживая рычащий стон, который рвался из его груди. За все время это было первый раз, когда он проснулся раньше мамы и он вошел в нее, начиная новый день. Это было высшим наслаждением, которое он только мог вообразить, войти утром во все еще спящую маму. Это было пределом всех его желаний, которые непостижимым образом воплотились в реальность. Абсолютное, животное обладание самым запретным, самым родным телом на свете. Возвращение в ту самую тёплую, тёмную, безопасную глубину, откуда он когда-то вышел.
Эмили проснулась не сразу. Сначала в её сон вплелось ощущение приятной, глубокой наполненности внизу живота. Потом — ритмичное, знакомое движение внутри. Тепло. Давление. Мокрый звук трения при каждом входе и выходе. Её сознание, плывущее в бессознательном, сначала приняло это за продолжение сна, одону из тех бесконечных эротических грез, в которые она погружалась дома, лежа у себя в кровати в предутренние часы. Но ощущения становились ярче, реальнее. Её собственная пизда, разбуженная фрикциями, начала отвечать: стенки влагалища, ещё полусонные, начали сокращаться, выделяя новую порцию смазки, облегчая скольжение. Она почувствовала, как её малые губы, эти длинные, чувствительные лепестки, зажатые между их телами, с каждым толчком обхватывают член, посылая по нервным окончаниям волны того особого, терпкого удовольствия, от которого по всему телу распространялись волны наслаждения. От этого смешения сна и этой нарастающей пульсации внизу живота, по её телу пробежала судорога. Она глубже вдохнула, и её веки дрогнули.
