Том замер на секунду, переваривая, потом медленно, глубоко вошёл и выдохнул:
— И… самая лучшая подушка в этом отеле — мамино бедро. Мягкое, тёплое. Лежишь себе… уткнувшись носом в мамину пизду, вдыхаешь её аромат… и спишь как младенец. Лучше любого снотворного.
— И плату берут такую смешную! — почти пропела Эмили, и в её глазах заплясали бесенята странного, истерического веселья. — Всего лишь дырочками! Представляешь, какая экономия? Никаких кредитов, никаких ипотек. А бонусом — каждый день в эти самые дырочки заливают свежую, натуральную сперму. Витамины. Говорят, для кожи очень полезно. Омолаживает.
— Но… — Том сделал комично-грустное лицо, надув губы, — выехать из номера нельзя. Вообще. Выхода нет.
— Зато не надо бояться, что вовремя не освободишь номер! — тут же парировала Эмили, обнимая его крепче и прижимая к себе. — Никакого стресса, никакой спешки. Никаких чемоданов собирать. Мы тут… навсегда. Вечный all-inclusive. Пожизненная путёвка. И самое лучшее пробуждение по утрам — просыпаешься от того, что мамина пизда уже сама, нежно так, сидит на твоём члене. Будильник не нужен.
Они оба рассмеялись — хрипло, взахлёб, их смех мешался со стонами, их тела двигались в этом чудовищно-весёлом, синхронном танце.
— И на одежду тратиться не надо! — добавила Эмили, разводя руки в стороны, демонстративно проводя ладонями по своей голой груди, по животу, по бёдрам. Весь день голые. Никаких стирок, никаких глажки, никаких дурацких шопингов.
Том засмеялся так, что ему пришлось на секунду остановиться, уперевшись лбом в её плечо, чтобы перевести дыхание.
— Мам, мы прямо можем написать рекламный буклет для этого места! С фотографиями! Хотя… фотки не нужны, у нас тут веб-камеры круглосуточно работают, прямая трансляция.
— «Лучший в мире отель для мам и сыновей!» — провозгласила Эмили пафосным, дикторским голосом, запрокидывая голову. — С лозунгом… «Только у нас вы узнаете друг друга по-настоящему глубоко!» И мелким шрифтом внизу: «Выезд не предусмотрен».
После вспышки чёрного юмора, после этого абсурдного, почти истерического веселья, они оба затихли. Смех, такой неестественно-звонкий в бетонной коробке бункера, растворился в тишине, оставив после себя только тяжёлое дыхание и привычный гул вентиляции. Том всё ещё был внутри неё, но ритм движений замедлился, стал почти незаметным — просто лёгкое покачивание.
Том уткнулся лицом в её шею, и его голос, когда он заговорил, был тихим, приглушённым, совсем детским:
— Мам… я скучаю по нашему дому. По своей комнате. По тому, как пахло утром из кухни, когда ты готовила завтрак.
Эмили замерла. Её рука, гладившая его по голове, на мгновение остановилась. В груди кольнуло — остро, болезненно, как укол иглы прямо в сердце. Она тоже скучала. По утрам, когда она готовила яичницу и кричала на него, чтобы поторопился. По вечерам, когда они смотрели дурацкие шоу и хохотали до истерики. По той жизни, где она была просто мамой, а он — просто сыном.
— Я тоже, малыш, — прошептала она, и в её голосе дрогнула та же боль. — Я тоже скучаю.
Но уже в следующую секунду она поняла — нельзя. Нельзя уходить в это. Эти воспоминания не согревают, они высасывают силы, оставляя пустоту, которую ничем не заполнить. Ещё минута таких воспоминаний, и они оба провалятся в эту трясину, из которой не выбраться. Они не могут вернуться в дом, которого больше нет, вернуть жизнь, которую у них отобрали.
Она глубоко вздохнула, собрала волю в кулак, и когда заговорила снова, в её голосе появилась та самая тёмная, игривая интонация, которая всегда вытаскивала их из трясины отчаяния.
— Знаешь, — сказала она задумчиво, чуть покачивая бёдрами, — когда я ещё там, в той жизни, вынимала свои трусики из корзины с грязным бельём, я всё удивлялась, что за странные пятна на них. Такие липкие, непонятные. Думала, может, стиральная машинка плохо полощет.
Она почувствовала, как Том напрягся, замер, прислушиваясь.
— А один раз, — продолжила она заговорщическим тоном, — я нашла свои трусики в твоей комнате. Под подушкой, кажется. Или на стуле. Уже не помню. Я тогда подумала — наверное, случайно зацепила, когда чистое бельё тебе относила.
Она сделала паузу, наслаждаясь моментом.
— А теперь-то я понимаю, зачем тебе были нужны мои трусики. Скажи-ка мне, малыш, — её шёпот стал совсем интимным, — что лучше пахнет? Моя пизденка, которую ты теперь лижешь каждый день? Или те мои грязные трусики?
Том замер, чувствуя, как от её слов по телу пробегает тёплая, сладкая дрожь. Он поднял голову, посмотрел ей в глаза — в этих зелёных глазах, таких же, как у него, плясали тёмные, дразнящие искорки.
— Мам… конечно, твоя пизденка. Ты даже не представляешь… я так мечтал об этом. Каждую ночь, засыпая, я представлял, как пахнет там, между твоих ног. Как это — прикоснуться к ней, поцеловать… — его голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Я нюхал твои трусики и представлял, что это ты. Я зарывался в них лицом, и я так хотел почувствовать какая ты настоящая. Но это было просто тряпкой, мам. Я думал, если когда-нибудь, хоть раз в жизни, я смогу просто прикоснуться к тебе там — я буду самым счастливым. А теперь… теперь я засыпаю, вдыхая твой запах. Чувствую твои губки прямо у своего лица. И знаю, что утром проснусь и снова буду целовать их. Это… это лучше любой мечты, мам.
Том прижался к маме сильнее, его член, пульсировал внутри неё в такт бешено колотящемуся сердцу.
Эмили улыбнулась, чувствуя, что её слова попадают точно в цель — член сына внутри неё наливался с новой силой. Её руки скользнули по его влажной спине, пальцы пробежали по его выступающим позвонкам, спустились ниже, погладили упругие ягодицы, сжали их, раздвинули. Она нашла пальцем ту самую дырочку — расслабленную, припухшую, все ещё влажную от спермы Виктора, — и начала поглаживать её, легко, дразняще, круговыми движениями.
— Да, — прошептала она, и её палец начал медленно проникать внутрь, — ты засыпаешь каждую ночь, уткнувшись носом в мою пизденку. В ту самую пизденку, из которой ты вышел в этот мир, и которая теперь всегда ждёт тебя обратно.
Она легонько надавила, и палец скользнул внутрь — на одну фалангу, на две, чувствуя, как его мышцы послушно сжимаются вокруг неё.
— И знаешь что? Даже если бы мы захотели что-то изменить, — продолжила она, двигая пальцем в медленном, ритмичном танце, — мы не сможем. Он не позволит нам, он не меняет своих решений, малыш. Мы его маленькие, послушные дырочки. И это навсегда.
— Так что все твои самые запретные, самые потаённые фантазии, — продолжила она, её палец внутри него двигался все быстрее, — все, даже то о чём ты боялся и подумать, когда брал мои трусики из корзины, нюхал их в своей комнате, закрыв дверь, представляя меня голой, представляя, как трогаешь меня, как лижешь меня, как трахаешь меня — все это осуществилось.
Она прижалась губами к его виску, чувствуя, как пульсирует кровь под тонкой кожей.
— Скажи мне, малыш… ты доволен? Ты получил всё, что хотел?
Том уже был на грани. Его дыхание сбилось, превратившись в короткие, рваные всхлипы, член внутри неё пульсировал в бешеном ритме, готовый взорваться в любую секунду.
— Да, мам… да… я и мечтать о таком не мог…
Его тело выгнулось, он вогнал член в неё до самого основания и замер, заливая её горячей спермой толчок за толчком, уткнувшись лицом в её плечо и содрогаясь всем телом.
Они полежали так несколько минут — Том, тяжело дыша, уткнувшись лицом в её шею, Эмили, гладя его по голове и чувствуя, как его член постепенно обмякает внутри неё, но не выходит, оставаясь в этом тёплом, влажном убежище.
Наконец он пошевелился, медленно сполз вниз по её телу, оставляя дорожку из лёгких поцелуев на груди, на животе, на бедре. Его губы коснулись её малых половых губ — сначала нежно, почти благоговейно, словно он прикасался к чему-то священному. Потом он раздвинул их языком, обнажая розовый, влажный вход, и поцеловал прямо в дырочку — долгим, глубоким поцелуем, от которого у Эмили перехватило дыхание.
Он поднял голову, и в его глазах, затуманенных возбуждением, блестели слёзы — не горя, а той особенной, переполняющей эмоции, которую невозможно сдержать.
— Мам… — выдохнул он, и голос его дрожал. — Я так мечтал… поцеловать тебя так. Прямо сюда. В то место, откуда я вышел. Я бы всё тогда отдал… всё на свете… за один такой поцелуй. И думал, что это никогда… никогда не случится.
Он не дал ей ответить — снова опустил голову и приник к её промежности, теперь уже не нежно, а жадно, глубоко, со всей той страстью, которую копил в себе столько лет. Его язык врывался внутрь, собирая их смешанные соки, обводил клитор, скользил по чувствительным складочкам, не упуская ни одного миллиметра её плоти.
Эмили откинулась на матрас, запрокинув голову, и её рука сама легла ему на затылок, пальцы вплелись в мокрые волосы, прижимая ближе, глубже. Её бёдра начали двигаться сами собой, поднимаясь навстречу каждому движению его языка, ища, требуя, умоляя о разрядке. Влагалище пульсировало в пустоте, сжимаясь в ожидании, смазка текла так обильно, что текла по ее промежности и капала на матрас.
— Да… малыш… вот так… — стонала она, не сдерживаясь, не пытаясь казаться тише. — Язычком… глубже… возьми меня всю…
