— Ладно, — отрезал Виктор, — Надеюсь, урок усвоен. Это последний раз.
Он повернулся и направился к стальному шкафу. Эмили же рванулась к Тому, всё ещё лежавшему на боку.
— Быстро! На спину! — её шёпот был сдавленным, но не терпящим возражений.
Том перекатился на спину. Эмили тут же навалилась на него сверху, нащупала его член — ослабевший от шока и боли, но ещё тёплый и сохранивший остатки былой твёрдости. Она яростно дрочила его одной рукой, одновременно скользя мягкой головкой по своим набухшим, уже влажным от страха и адреналина половым губам. Член Тома отозвался на прикосновение её влажной, разгорячённой плоти мгновенным напряжением. Не дожидаясь полной эрекции, она направила его в себя.
Эмили положила его руки себе на грудь, прижала его пальцы к своим соскам и прошипела ему в лицо, в голосе её была и злость, и отчаяние: «Том, ну хватит лежать. Двигайся. Сейчас же».
Когда Виктор вернулся, они уже трахались с демонстративной, почти театральной страстью. Это была показная, жалкая и отчаянная попытка искупить вину. Эмили скакала на сыне с преувеличенным рвением, её тело изгибалось в изображаемых спазмах наслаждения, но в её глазах читалась только животная потребность угодить любой ценой. Том лежал под ней, его руки сжимали её грудь, пальцы грубо щипали и выкручивали соски, будто стремясь доказать, как безумно он хочет её, как одержим её телом. Его бёдра встречали её толчки мощными, глубокими ответными движениями. Они ебались, демонстрируя эту потребность, разыгрывая спектакль покорности и похоти, где каждое движение бёдер, каждый стон, каждый изгиб тела был немой, отчаянной мольбой: «Смотри! Мы будем делать всё, что прикажешь. Мы послушные. Мы больше не ошибёмся. Мы нужны тебе. Просто дай нам ещё один шанс».
Виктор бросил на матрас, рядом с их сплетёнными телами, чёрный витой паракордовый шнурок и небольшой холщовый мешочек, который упал металлическим звоном.
— В мешочке гайки, — сказал он, его голос вновь стал ровным, методичным, как у инструктора. — Нанизывайте на шнурок каждый раз, как поебётесь, — одну гайку. Можешь, кстати, как бусы носить, на шее, для красоты.
Он сделал паузу, наблюдая, как они продолжают своё отчаянное соитие. Их лица блестели от пота и непросохших слёз.
— И больше никакой самодеятельности. Никаких умных идей. Вы делаете только то, что вам приказано. Когда приказано. И так, как приказано. Ясно?
— Ясно, — выдохнула Эмили, не сбиваясь с ритма.
— Ясно, — глухо отозвался Том.
Виктор кивнул, вышел из камеры, захлопнул решётку и пододвинул поднос с ужином.
— Поешьте. Завтра вам понадобятся силы.
Он уже сделал шаг, чтобы уйти, но замер, обернувшись для последней, изощрённой детали.
— И, кстати, я тут вот подумал… Вы ебётесь по пятнадцать и больше раз в день. Твой сынок просыпается от того, что ты прыгаешь на его члене. Так пусть теперь и засыпает, уткнувшись лицом в ту же самую дырочку. Это будет… так символично — сынок возвращается в материнское лоно на ночь, засыпая и вдыхая аромат пизденки, из которой он когда-то вылез. По-моему, это так поэтично, так естественно и… просто очень, очень мило. И это навсегда.
Сказав это, Виктор развернулся и вышел. Шипение гидравлики, щелчок тяжёлой двери — и в бункере снова остались только они, звук их отчаянного соития да шум системы вентиляции.
Эмили наклонилась, обняла Тома и вдруг страстно, глубоко поцеловала его в губы. Её бёдра при этом не прекращали движение — она высоко поднималась, почти до полностью освобождая его член, и с силой, с мокрым шлепком опускалась обратно, принимая его в себя до самого основания.
— Мы выжили, — прошептала она между поцелуями. — Всё хорошо. Я тебя люблю. Мы вместе. Мы справились.
Том обнял её в ответ, прижался лицом к её шее. Его голос прозвучал сбивчиво, полный детского недоумения и обиды:
— Мам…. — Зачем? Зачем он так? Мы же… мы ничего плохого не сделали. Мы же так старались…
Она погладила его по голове, провела большим пальцем по его мокрой щеке, стирая следы слёз. Её бёдра при этом продолжали своё размеренное, глубокое движение, и её горячее и влажное влагалище плотно обнимало его член.
— Малыш, его взбесило не то, что мы сделали. Его взбесило то, что мы решили сами. Проявили самостоятельность. А для него это — угроза. Потому что мы для него не люди, мы — дырки для ебли, а если дырки начнут сами думать, сами решать, что, как и когда, — это потеря контроля. Если дырка начинает думать — она становится непредсказуемой. А от непредсказуемых дырок… избавляются. И мы с тобой видели как.
Том обнял её крепче, уткнулся лицом в её шею. Его голос прозвучал приглушённо
— Я понял, мам.
— Но он увидел главное, — продолжила она, её слова сливались с ритмом их тел. — Он понял, что мы не пытались его обмануть. Не пытались схитрить. Мы просто хотели выполнить то, что он приказал, но перешли черту и взяли на себя слишком много. Поэтому он не стал жечь нас шокером до полусмерти или… — она резко оборвала себя, вспомнив фотографию с секатором, которую успела убрать. И он нас наказал ровно настолько, чтобы мы осознали свои ошибки и запомнили.
— Она выпрямилась, смотря куда-то поверх его головы, и в её голосе прозвучала странная, фанатичная убеждённость.
— И нам повезло, Том. Нам очень повезло, что он нас так наказал! Нам было необходимо… это наказание, что бы мы знали свое место. Ведь это единственный способ выжить. Другого нет.
Они ебались, и постепенно их тела вновь нашли свой собственный ритм. Тёплые волны покатились от места их соединения, разливаясь по их напряжённым телам, смывая боль, ужас, страх. Эмили опустилась ниже, её твёрдые, чувствительные соски упёрлись в его грудь, и они снова начали целоваться — медленно, глубоко, с той нежностью, которая теперь была их высшей формой близости и защиты. И в этом нежном, бесконечно чувственном соитии их настиг очередной оргазм — не яростный, а глубокий, умиротворяющий, уносивший последние остатки паники. Они так и застыли, сплетённые вместе, слушая, как их сердца бьются в унисон.
Через несколько минут Эмили приподняла голову и посмотрела сыну прямо в глаза. На её губах играла лёгкая, игривая улыбка.
— Солнышко… — прошептала она заговорщицким, интимным тоном. — Поцелуешь мамину пизденку? Как ты мечтал тогда, в своей комнате?
Том посмотрел на неё, и его лицо вдруг осветила самая что ни на есть искренняя, детская улыбка. В ней будто не было ни боли от ударов шокера, ни страха, ни стыда. Была лишь чистая, безудержная радость от того, что мечта наконец сбылась.
— Мам, дааа, — выдохнул он, и в его голосе звенело настоящее счастье. — Я всегда об этом мечтал.
Эмили тут же перевернулась на спину и томно развела ноги, подтянув колени к груди. Том в одно движение оказался между её бёдер.
Он не просто начал — он набросился. Его губы приникли к её пизденке с такой жадностью, будто он умирал от жажды, а её дырочка была единственным источником воды. Он сосал её длинные, сильно выпирающие малые половые губы, забирая их целиком в рот, облизывал и посасывал набухший, твёрдый клитор, заставляя всё её тело содрогаться от наслаждения. Его пальцы раздвинули её ещё шире, раскрывая тёмно-розовый, блестящий от влаги и спермы вход. Он приник к нему губами и начал высасывать, глотая смесь их выделений с тихими, хлюпающими звуками, с жадностью одержимого, наконец получившего доступ к запретному сокровищу.
Затем, он перешел к ее клитору, сначала нежно поцеловал его, потом аккуратно обхватил губами и стал сосать как конфетку одновременно дотрагиваясь кончиком языка до его головки. Продолжая сосать ее клитор, он поднёс руку к ее влагалищу. Сначала один палец, смазанный её же смазкой, медленно, но уверенно вошёл в него. Эмили выгнулась с тихим стоном. Почти сразу за ним последовал второй, растягивая её еще немного сильнее. Он двигал ими внутри, имитируя движения члена, ища ту точку, от которой она закричит. Потом — третий. Её влагалище обхватило его пальцы плотным, горячим кольцом, принимая их всё глубже.
Внезапно он оторвался, поднял голову. Его губы и подбородок блестели. Он посмотрел маме прямо в глаза, и в его взгляде горела неистовая похоть и жгучее, нетерпеливое желание, которое уже не могло ждать.
— Мам… — сказал он, и его голос был хриплым от возбуждения. — Ты помнишь… когда мы смотрели те первые фотографии? Ты сказала, что научишь меня. Как делать тебе… этот… фистинг. Я хочу прямо сейчас.
Эмили приподнялась на локтях, медленно облизнула губы. Она видела, как в глазах сына пляшет безумный, голодный огонь. И в ответ в её собственном взгляде вспыхнуло дикое безумное возбуждение.
Опустив руку между своих широко разведённых ног, она собрала пальцами обильную, густую смазку, стекавшую из её растянутого входа. Не отрывая взгляда от сына, она взяла его руку — и не вынимая его пальцев из себя, обильно смазала его кисть своей смазкой.
— Сложи пальцы… вот так, — прошептала она хрипло, сама прижимая его большой палец к ладони, формируя из его кисти узкую, обтекаемую «лодочку». — И вводи… медленно… с лёгким поворотом. Не проталкивай. Почувствуй, как она… как пизда сама… возьмёт тебя.
Крепко схватив его за запястье, она сама направляла его руку.
— Теперь двигай… вперёд-назад… медленно… не спеши, — выдохнула она.
Потом она сама надавила сильнее, и его пальцы скользнули глубже, и её влагалище обхватило их уже до костяшек. Эмили закусила губу.
