Он сделал шаг к выходу, уже не глядя на них — они больше не требовали его внимания:
— Так что поебитесь. Позавтракайте. И привыкайте к новым правилам — теперь это ваша единственная жизнь, другой уже не будет.
Дверь зашипела. Закрылась. Осталась тишина.
Эмили, всё ещё сидевшая на члене сына, медленно возобновила движение. Это было единственное, что у неё осталось. Пока она двигалась, пока её тело выполняло эту функцию — они были живы, и у них был шанс
Где-то в мире нашли их тела. Но они… они здесь, в этом бункере, под землёй. И они ещё живы. И это — единственная реальность, которую она могла хоть как-то контролировать.
Том спросил — не громко, а с той тихой тревогой, с какой дети спрашивают о том, чего боятся узнать, и когда ответ может разрушить последнюю надежду.
— Мам… что было в газете?
Эмили не ответила сразу. Она продолжала двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз — потому что остановка означала бы немедленное наказание, наказание для Тома. И в её голове не было решения — сказать ему правду: «Том, нашу машину нашли. В ней — два обгоревших трупа. Все считают, что это мы». Она представила его лицо в тот момент, когда он услышит эти слова. Представила, как надежда — та самая, которая его еще хоть как-то поддерживает, — погаснет в его глазах. И тогда все, он сломается. Или пока ничего не говорить, ведь Марк и Клэр вряд ли поверят в эту аварию, поэтому статья в газете ничего не меняет.
Она наклонилась, прижалась лбом к его лбу, её губы почти коснулись его виска.
— Ничего, солнышко, — сказала она, голос был ровным, почти спокойным, если не считать лёгкой хрипотцы от сдерживаемых слёз. — Просто… объявление. О дорожных работах. На той дороге, по которой мы ехали.
Она прижалась к сыну. В её голосе была ровная, спокойная уверенность, которой она укутывала его, как одеялом.
— Солнышко, не волнуйся. Всё будет хорошо. Мы здесь. Мы вместе. Нас спасут, мы выберемся от сюда и забудем все, как ночной кошмар.
Он обнял её. Крепко, по-детски, уткнувшись лицом в плечо. Пальцы впились в её спину — он будто боялся, что, если разожмёт, она исчезнет. И прошептал, почти беззвучно:
— Мам… я тебя люблю.
Эмили еще крепче прижала его к себе, как будто могла закрыть его своим телом.
— И я тебя люблю, мой мальчик, мой сынок, моё солнышко. Всё будет хорошо.
Но Эмили уже не верила. Газета лежала у решетки, и она знала — Виктор не оставляет следов. Он продумал всё. Если он захотел, чтобы они исчезли, они исчезли. Навсегда.
Но Том не должен был этого знать. Она должна была дать ему надежду, чтобы он мог дышать, двигаться, жить.
Эмили приподнялась на локтях, потом выпрямилась, перенеся вес назад, и уперлась ладонями ему в плечи. Она посмотрела на него — он лежал под ней, сжавшись, с лицом, мокрым от слез. Его член был внутри неё, но он не двигался. Ждал. Смотрел на неё с вопросом.
— Всё хорошо, — сказала она.
Ее бёдра задвигались быстрее, резче. Она чувствовала, как он напрягся под ней. Его член дёрнулся внутри. Потом она сама взяла его руки и положила себе на талию. Его пальцы сжались на её коже, и он начал двигаться навстречу — сильно, глубоко, матрас хлопал под ними, его бёдра с глухим шлепком ударялись о её ягодицы при каждом входе. Она знала: он на грани.
Она наклонилась, прижалась губами к его уху, вдохнула его запах — пот, страх.
— Давай, малыш, — прошептала она. — Давай.
Он кончил с глухим стоном, выгнувшись под ней. Его сперма хлынула глубоко внутрь, и она чувствовала каждую каплю спермы своего сына глубоко внутри своего влагалища.
После оргазма он обмяк — и его член, выскользнул из неё, оставив за собой ощущение пустоты и тёплую, липкую струйку, медленно вытекающую на её лона.
Эмили закрыла глаза. Она чувствовала, как тошнотворный стыд поднимался и жег ее хуже раскалённых углей. Но она не могла остановиться. Не могла позволить себе сломаться. Ради него. Ради Тома. В ее голове снова и снова звучали его слова — «я тебя люблю», сказанные минуту назад, когда он был внутри неё. Эти слова жгли сильнее стыда. Они напоминали, зачем она здесь, зачем раздвигает ноги, зачем позволяет делать с собой это — чтобы он был жив, чтобы его не били током, чтобы он не корчился на полу с залитым слезами лицом, пока она будет смотреть и не сможет помочь. Ради этого она была готова на всё. У неё не было выбора. Никакого другого выбора, кроме как подчиняться и защищать его любой ценой.
Она медленно перекатилась на спину. Матрас был холодным и липким. Каждое движение давалось с трудом, как будто её конечности были отлиты из свинца. Она согнула колени, упёрлась ступнями в матрас и положив руки себе на бедра, с тихим, сдавленным звуком, похожим на стон, развела ноги в стороны. Из ее все еще открытой после секса дырочки тонкой струйкой вытекала сперма ее сына, текла по промежности и капала на матрас.
Губы её задрожали. Воздух, который она втянула в лёгкие, обжёг их. Она не могла поднять на него взгляд. Эмили зажмурилась на секунду, собрала остатки воли, и выдохнула:
— Том… прости… — голос сорвался, — Он приказал… ты должен, после каждого раза… ты должен… вылизать всё… дочиста… пожалуйста.
Том не ответил. Он все понял. Медленно, он перевернулся на живот, подполз ближе и оказался между её ног — лицом к её лону, к той самой дырочке, из которой появился на свет, к той самой щелке, которая теперь стала его работой, его миром.
Он посмотрел на неё.
Малые половые губы — распухшие, тёмно-розовые, влажно блестели от смеси её смазки и его спермы. Из щелки между ними вытекала тонкая, почти незаметная струйка.
Том медленно наклонился.
Он коснулся губами — сначала просто прижался, сухо и робко, почувствовал тепло. Тогда он открыл рот. Язык скользнул по краю малых половых губок. Потом глубже, между ними. Её вкус — солоноватый, терпкий, женский — заполнил рот, и у него перехватило дыхание.
Он обхватил губами одну губку мамы, и он начал сосать — глубоко, ритмично, как когда-то сосал ее грудь, потом он перешел к другой губке. Наигравшись с ее губками Том аккуратно раздвинул малые половые губки мамы и провел языком между ними снизу вверх. Его язык работал сам, скользил вверх, к клитору, обводил его, быстро-быстро из стороны в сторону двигался по головке клитора, заставляя маму вздрагивать. Потом снова вниз, ко входу, проникал внутрь, насколько хватало длины.
Потом он приник губами к ее дырочке и стал высасывать из нее свою сперму, смешанную с её смазкой. В этом не было брезгливости, было что-то другое, глубокое и древнее — будто он возвращался в единственное место, где когда-то был в полной безопасности. Где был частью её. Где не существовало ни Виктора, ни этого бетонного ада, ни страха.
Дыхание сбилось, стало частым. Он уже с нескрываемым наслаждением лизал маму и не мог остановиться.
Из неё снова потекла влага — прозрачная, с перламутровым отливом. Том вылизывал и её, не пропуская ни капли, буквально пил ее. Только тогда, когда ее пизденка под его губами стала чистой, гладкой, блестящей — ровно так, как велел Виктор, он медленно отстранился и поднял на неё глаза. В них уже не было той потерянности, они горели каким-то новым, немного пугающим огнём.
Глава 7. Первое нарушение.
— Малыш, давай поедим, — сказала Эмили, голос был ровным, почти будничным, как если бы они сидели за кухонным столом в воскресное утро, — нам нужны силы.
Эмили взяла миски с овсянкой. Одну протянула Тому, вторую поставила перед собой на край матраса. Села, поджав ноги под себя. Поднесла ложку ко рту.
И вдруг замерла.
Голос Виктора прозвучал в голове так чётко, будто он стоял рядом: «Ты не имеешь права закрываться. Твоя пизда, соски — всегда должны быть видны сыну».
Перед глазами вспыхнула картинка: шокер в руке Виктора, синяя дуга между электродами, треск, запах озона. И Том. Его тело, выгибающееся на полу. Электроды, прижатые к яичкам.
Эмили отклонилась назад и раздвинула ноги одним резким движением. Бёдра распахнулись, колени опустились в стороны. Она сидела теперь с широко разведёнными ногами, полностью открытая.
Стыд пришёл не мыслью, а физическим ощущением — как будто с внутренней стороны бёдер содрали кожу. Она чувствовала каждую складку своего тела. Влажность между половых губ. Пульсацию клитора. И знала — он смотрит. И в ту же секунду, предательски, независимо от её воли, из глубины потекла смазка. Тёплая, скользкая влага выступила из влагалища, смочила малые губы, стекла вниз, по ее промежности. Её тело откликнулось на собственную наготу, на открытость, на взгляд сына.
Том краем глаза увидел движение. Медленно, невольно, его взгляд скользнул вниз — и остановился. Он увидел мамину пизду — открытую, зовущую его, и жар снова разлился внизу его живота.
Её малые половые губы, тёмно-розовые, чуть влажные, с лёгким блеском от его слюны и ее смазки, сильно выступали из больших, как два тёплых, живых лепестка, дрожащих при каждом её вдохе. Выше — клитор, пульсирующий, как ему показалось, в ритме её сердца. А ниже — вход — немного приоткрытый, с тёплыми, влажными краями, из которого сочилась тонкая прозрачная струйка.
Он не мог отвести глаз, просто не мог. Его рука, державшая ложку, замерла в воздухе. Дыхание участилось. Член мгновенно встал, плотный, напряжённый, с багровой от прилива крови головкой, с прозрачной каплей на самом кончике. Том продолжал есть — механически, ложка двигалась, каша попадала в рот, но вкуса он не чувствовал, глаза не отрывались от её лона, от малых губ, от открытой щелки, от той самой плоти, что только что принимала его, и которая теперь ждёт его снова.
