Том жадно провёл руками по её телу, словно видел её впервые. Ладони скользнули по влажной спине, по изгибу талии, задержались на груди, сжимая твёрдые соски, перекатывая их между пальцами. Его дыхание участилось, зрачки расширились, закрывая радужку чернотой.
— Мам, ты такая красивая, — выдохнул он, глядя на неё снизу вверх. — И знаешь… мне нравится, что тебе запрещено одеваться и прикрываться. Что ты всегда голая, всегда открытая для меня.
Эмили почувствовала, как от его слов по телу пробежала горячая, влажная волна. Её внутренние мышцы непроизвольно сжались вокруг его члена, выдавая реакцию, которую невозможно было контролировать. Соски затвердели ещё сильнее под его пальцами, по коже побежали мурашки.
— Малыш… — её голос стал хриплым, с той особенной, влажной ноткой, которая появлялась только в самые интимные моменты. — Это… возбуждает тебя? То, что я всегда голая? Или…
Она сделала паузу, чувствуя, как её собственная плоть наливается жаром от произносимых слов, как смазка начинает течь обильнее, как всё тело превращается в один сплошной, пульсирующий нерв.
— Или то, что мне запрещено? Что я не могу надеть даже тряпку, даже кусочек ткани, чтобы прикрыться? Что если я закроюсь — хотя бы на секунду, хотя бы случайно — Виктор увидит и накажет меня? Это… это возбуждает тебя, Том?
Её бёдра качнулись, принимая его глубже, и она замерла, ожидая ответа, чувствуя, как от одной только мысли о его ответе всё внутри неё сжимается в сладком, запретном предвкушении.
— И то и другое, мам, — выдохнул он, и его руки сильнее сжали её груди, пальцы впились в соски, дразня, выкручивая.
Эмили почувствовала, как от его слов внутри неё взорвалась новая, дикая волна возбуждения. Она застонала, запрокинув голову, её бёдра сами задвигались быстрее, принимая его глубже, и из горла вырвался хриплый, почти звериный звук.
— А если… если он накажет меня? — прошептала она, с трудом выталкивая слова сквозь спазмы нарастающего оргазма. — За то, что я закроюсь? Или ослушаюсь? Что ты сделаешь тогда, малыш?
Том дёрнулся под ней, его член напрягся до предела.
— Я сразу начну тебя ебать, мам. Как только он закончит — я войду в тебя и буду трахать.
Эти слова стали последней каплей.
Эмили выгнулась дугой, её тело пронзил разряд ослепительного, всепоглощающего оргазма, который начался глубоко внутри и взорвался в каждой клетке ее тела. Она кончала с громким, надрывным криком, не сдерживаясь, не думая о камерах, о Викторе, ни о чём.
Том, чувствуя, как ее влагалище пульсирует вокруг его члена, кончил следом за мамой. Его член выплескивал сперму глубоко в ее влагалище, и Том схватил ее руками за ягодицы и вжал ее в себя, пытаясь войти как можно глубже.
Они замерли, сплетённые, дрожащие, мокрые от пота, смазки и спермы, и Эмили чувствовала, как его член медленно теряет твёрдость внутри неё. Она поцеловала его в лоб и прошептала:
— Я так тебя люблю, малыш.
Как обычно, когда волна оргазма отступила, оставляя после себя тягучую, тёплую истому, Эмили перевернулась на спину. Том сполз вниз и принялся вылизывать её — тщательно, методично, с той особенной нежностью, с какой делают только по-настоящему любимое дело.
Когда ритуал был завершён, они принялись за завтрак.
Еда была просто замечательной, как и всё, что приносил Виктор. На подносе стояли две глубокие керамические миски с идеально приготовленной яичницей-болтуньей — нежной, воздушной, с тонкими ломтиками ветчины и расплавленным сыром. Рядом лежали два ломтика подрумяненного хлеба, щедро смазанных сливочным маслом, и небольшая пиала со свежими ягодами — клубникой и малиной. В отдельной кружке дымился ароматный кофе для Эмили и какао для Тома. Всё было свежим, качественным, приготовленным с очевидным вниманием к деталям.
Они ели с удовольствием, даже с жадностью, несмотря на усталость. Их тела, истощённые ночными и утренними активностями, требовали калорий, и они получали их в избытке. Вкус настоящей, хорошей еды был одним из немногих оставшихся сенсорных удовольствий, и они ценили его, медленно пережёвывая каждый кусок.
Эмили, отломив кусочек хрустящего тоста, вдруг покачала головой и произнесла с лёгким, удивлённым смешком:
— Как только он успевает это приготовить? Может, у него в доме есть кухарка. Я всегда старалась сделать вкусные завтраки, но… такого никогда не могла.
В её голосе звучала не зависть, а скорее отстранённое любопытство, как если бы она обсуждала не своего тюремщика, а талантливого, но странного ресторатора.
Том, с полным ртом яичницы, торопливо проглотил и ответил:
— Мам, но ты тоже иногда вкусно готовила.
Эмили рассмеялась — искренне, по-доброму. Этот смех прозвучал странно в бетонной камере, но в нём не было надрыва — только лёгкая, удивлённая ностальгия.
— Иногда… — повторила она, улыбаясь. — Ну да, иногда. А часто мы просто завтракали хлопьями, потом бежали со всех ног одеваться, и я отвозила тебя в школу. Помнишь?
Том кивнул, и в его глазах на мгновение мелькнула тень воспоминания — не тоска, а скорее картинка из другого, уже почти нереального измерения. Он отпил какао.
— Ага. И ты всё время кричала на меня, что я копаюсь.
— Потому что ты и копался! — парировала Эмили, всё ещё улыбаясь. — Вечно один носок не мог найти.
Они доели в спокойном, почти домашнем молчании. Абсурдность ситуации была оглушительной: они, обнажённые, со следами спермы и смазки на телах, сидели в бетонной клетке и мирно обсуждали бытовые мелочи из прошлой жизни, наслаждаясь завтраком от человека, который украл у них всё, включая саму эту прошлую жизнь. Но в этой абсурдности была своя, ужасающая нормальность. Это был их новый быт. И в нём тоже находились моменты простого человеческого удовольствия — вкусная еда, лёгкий разговор, смех. Всё, что не было прямо связано с болью или унижением, теперь воспринималось как подарок.
Когда поднос опустел, Эмили вздохнула и потянулась. Её тело ныло, но было сытым и удовлетворённым. Она мельком глянула вниз и заметила, как член Тома, отдохнувший и посвежевший после еды, начинает наполняться кровью, поднимаясь и твердея.
— Ну что, малыш, — сказала она с лёгкой, понимающей усмешкой, глядя на него. — Похоже, школа скоро начнётся.
Том не стал ждать второго приглашения. Он буквально навалился на маму, перевесив её своим весом, так что она мягко опрокинулась на спину, а он оказался сверху. С победным, почти мальчишеским видом, в котором смешались озорство и тёмная, взрослая уверенность, он посмотрел ей в глаза и одним плавным, уверенным движением вошёл в неё, заполнив собой до самого основания.
— И твоя работа тоже, — провозгласил он торжествующе, и его голос дрогнул от удовольствия, когда её внутренние мышцы сжались вокруг него в тёплом, привычном приветствии.
Эмили засмеялась — звонко, почти по-девичьи, запрокинув голову. Её ноги тут же обхватили его за поясницу, притягивая ближе, глубже, и она включилась в ритм, подмахивая бёдрами навстречу каждому его движению. В её смехе не было истерики, не было горечи. Это была странная, почти освобождённая веселость — смех человека, который принял правила игры до конца и теперь умел находить радость даже в этом чудовищном, извращённом, но единственно возможном для них существовании.
— Нет, всё же у нас тут не работа и не школа, — в её зелёных глазах горел веселый огонек. — А скорее всего… курорт. Самый лучший курорт в мире. Смотри.
Том приостановился на мгновение, удивлённый её тоном, но продолжая медленно, глубоко двигаться внутри неё.
— Курорт?
— Ну да, — кивнула Эмили, и её губы растянулись в ленивой, довольной улыбке. — Только очень, очень особенный. Для избранных.
— Ага, — подхватил Том, и в его голосе прорезалась игривая, почти озорная нотка. — Курорт для… мам с сыновьями.
— Точно! — воскликнула Эмили, и её бёдра сделали особенно глубокое, смачное движение навстречу. — Отдельный номер. Небольшой, конечно, но всё необходимое для жизни есть. Кран, унитаз, матрас — всё, что надо для счастья. Полный пансион! Всё включено. Еда — ресторанного уровня, ты сам видишь. Мишлен, не меньше. На работу ходить не надо…
— В школу тоже ходить не надо! — вставил Том, ускоряясь, его дыхание сбилось.
— Но зато есть обязательные… развлекательные программы, — продолжала Эмили, играя в эту абсурдную игру, её слова прерывались сладкими вздохами. — Для мамы и сына. Чтобы они почувствовали настоящую, глубокую близость. И даже личный тренер есть. Строгий, но справедливый. Если делаешь что-то неправильно — сразу взбадривает. Шокером. По пизде… и по яйцам. Для тонуса.
Том фыркнул, уткнувшись лицом в её шею, но его толчки стали увереннее, жёстче, будто этот чёрный юмор заводил его сильнее любых ласк.
— И мамы должны всегда… демонстрировать свои прелести сыновьям, — начал он, подражая её тону экскурсовода, сбиваясь от движений.
— …чтобы сыновья не забывали, откуда они вышли! — закончила за него Эмили, выгибаясь навстречу. — Наглядное пособие по анатомии. Круглосуточно.
— А сыновья, — подхватил Том, прикусывая мочку её уха, — должны следить, чтобы эти самые наглядные пособия всегда были в идеальном состоянии. Чистенькими… и мокренькими. И проводить влажную уборку язычками. Тщательно. Каждый уголочек.
— И персонал такой внимательный! — снова завела Эмили, и её голос приобрёл сладкую, томную тягучесть. — Прямо читает твои мысли. Все твои тайные, самые грязные желания. Даже те, которые ты сам в себе боялся признать. И сразу их исполняет.
