Эмили ускорила движения, её пизда с мокрым шлепком принимала его удары, клитор упирался в его лобок.
— И как… как ты это представлял? — её дыхание сбивалось, она жаждала ответа, нуждалась в нём. Эмили скакала на сыне всё яростнее, её влагалище, будто обладая собственной волей, ритмично и мощно сжимало его член при каждом движении вниз. Она не отводила взгляда, её зелёные глаза, горящие диким, неистовым возбуждением и ненасытной похотью, не отпускали его.
— Как, малыш? Расскажи. Как именно ты представлял, что трахаешь меня, свою маму?
В его сознании смешивались картинки прошлых фантазий с осязаемой, жаркой реальностью её тела.
— Я… я представлял, что ты приходишь ко мне в комнату… как всегда, чтобы поцеловать на ночь. В одной ночнушке. Тонкой, почти прозрачной и короткой. И садишься на край моей кровати. Ты целуешь меня в лоб, гладишь по голове, что-то говоришь. А я… я кладу руку тебе на бедро… Ты как будто не замечаешь, гладишь меня дальше, а я… я двигаю рукой всё выше… — его голос прервался, когда она сжала его член внутри себя. — И… и касаюсь твоей пизденки. Ты как будто… не замечаешь. Но… но раздвигаешь ножки. И я трогаю твои губки… они тёплые и влажные… и вставляю в тебя пальцы.
— А дальше… дальше…? — Её пальцы, сжимавшие его плечи, впились в кожу
— Я трахаю тебя пальцами… а ты… ты тихонько постанываешь. Потом ты ложишься рядом… я встаю на коленки между твоих ножек… задираю твою ночнушку. А ты… ты не сопротивляешься. Наоборот… ты помогаешь мне её снять. Тянешь через голову. И ты… ты вся голая. В моей комнате. И я… я просто ложусь на тебя сверху. И вхожу в тебя. Сразу.
— А я? Что я делаю, когда ты внутри? — её голос сорвался на хриплый крик, движения стали резкими, беспорядочными, и она яростно скакала на члене сына.
— Ты… ты обнимаешь меня. Крепко. Целуешь в губы. Гладишь по спине, по голове. И шепчешь… что любишь меня. Что я… твой самый лучший, самый родной мальчик. И что… ты хочешь меня.
— И ты… — её дыхание стало прерывистым, сдавленным, — ты кончал, представляя это? В своей кровати? Дрочил, думая о том, как входишь в свою мать?
Том кивнул, его лицо пылало от стыда и неконтролируемого возбуждения.
— Да… я… я брал свои трусы… или футболку… чтобы не запачкать простыню. А потом… боялся. Что ты зайдёшь утром и заметишь пятна… или почувствуешь запах. Боялся, но… но не мог остановиться.
От его последних слов у неё внутри всё взорвалось. Долгий, хриплый, животный стон вырвался из её груди, и в тот же миг её влагалище сжалось вокруг его члена с такой силой, что он вскрикнул от смеси боли и невероятного наслаждения.
Она наклонилась вперёд, их потные лбы соприкоснулись, и она прошептала:
— А теперь… теперь ты кончаешь в меня. Прямо внутрь. Каждый день. По пятнадцать раз и больше. И я чувствую, как твоя сперма попадает прямо мне в матку, где ты вырос. Говори… тебе это нравится? Правда нравится? Скажи!
— Даааа… — вырвалось у Тома, и это стало сигналом. Его тело вздрогнуло в финальном, неудержимом спазме. Горячая струя спермы ударила прямо в шейку матки, наполняя её пульсирующим жаром. И Эмили буквально взорвалась. Её собственный оргазм накрыл её мгновенно и сокрушительно, вырывая из горла долгий, сдавленный стон. Её влагалище судорожно сжалось вокруг его пульсирующего члена, выжимая последние капли, а её тело билось в конвульсиях, прижимаясь к нему в немом, отчаянном единении. Они кончили вместе, сплетённые воедино.
Эмили лежала на нём, не двигаясь, ощущая, как его пульс постепенно замедляется. Его член медленно выскользнул из неё, оставив внутри ощущение пустоты и прохлады. Она не отпускала его, лишь крепче обняла, и они застыли, как два потерпевших кораблекрушение, цепляющихся за обломки.
Она поцеловала его в лоб, в нос — жесты из прошлой жизни, которые теперь казались частью какого-то странного, извращённого ритуала.
— Солнышко… вылижешь мамину пиздёночку? — прошептала она обыденно, как будто просила воды.
Том кивнул, поцеловав её в ответ.
— Да, мам. Я люблю её.
Эмили перевернулась на спину, разведя ноги. Том без промедления занял своё место между ними. Его язык заскользил по её губам, исследуя, лаская. Он раздвинул их пальцами, обнажив влажный, блестящий вход, и мягко поцеловал его.
— Мам, — сказал он, глядя снизу вверх, — я именно так я и представлял. Что целую тебя здесь.
Его слова, сказанные в этот момент, вызвали в ней новую, жгучую волну возбуждения. Она запустила пальцы в его волосы и мягко, но властно прижала его лицо к себе, приподнимая таз навстречу.
— Тогда делай, — выдохнула она. — Делай так, как мечтал все эти ночи. Теперь эта пизденка навсегда твоя.
Эмили отпустила всё. Мысли, страх, стыд — всё это сгорело в пламени, которое теперь пылало у неё между ног. Единственной реальностью стало ее тело и его бездонная, ненасытная жажда. Она не просто выполняла норму — она гналась за каждым спазмом, выжимала из каждого касания последнюю каплю наслаждения, как утопающий хватает воздух.
Они погрузились в бесконечный, порочный цикл, где не осталось ничего, кроме всепоглощающего желания.
Они ебались — и это все, что имело значение. Эмили кончала, когда член сына входил в неё, сотрясаясь в яростных, неудержимых конвульсиях. Она кончала снова, когда он, заполнив ее спермой, приникал к ней ртом, и его язык доводил её до нового, острого пика.
Её тело, разбуженное и развращённое до предела, требовало продолжения. И едва она завязывала узелок, едва Том поднимал голову, её руки уже тянулись к нему, её бёдра уже искали его, её пизда, пульсирующая и мокрая, уже требовала его снова. Они ебались не для Виктора, не для нормы — они ебались потому, что не могли остановиться, и каждый оргазм рождал жажду следующего.
Они буквально утонули в этом и весь мир сузился до ощущений. В этом самозабвенном, отчаянном сладострастии была настоящая свобода — свобода от мыслей, от прошлого, от будущего. Было только бесконечно длящееся сейчас, влажное, жаркое, пульсирующее сейчас, в котором имело значение только одно - его член внутри нее, где ему и положено быть.
Глава 16. Расплата.
Именно в этот момент, когда Том, раздвинув её малые половые губы пальцами, нежно целовал её раскрытый, влажный вход, снаружи раздалось знакомое шипение гидравлики. Виктор вошёл с подносом, на котором стояли миски с ужином.
Он замер у решётки, наблюдая сцену: Эмили, лежащая в расслабленной позе, с блаженной улыбкой на губах, её рука ласково гладила сына по голове, который приник к ее дырочке и с наслаждением целовал источник своей жизни.
На лице Виктора играла едва уловимая улыбка удовлетворения, как у мастера, чьи творения не просто функционируют, но и обрели свою собственную, пусть чудовищную, гармонию. Он молча поставил поднос на пол и ждал, явно наслаждаясь этим извращенным единением матери и сына.
Виктор открыл решётку, вошёл и спросил тем же ровным, деловым тоном:
— Ну, как успехи?
Эмили подняла на него глаза, в которых ещё отражалась эйфория от только что пережитой близости, и, сияя почти детской гордостью, протянула ему верёвочку с шестнадцатью узелками.
— Шестнадцать раз, — сказала она, и в её голосе прозвучала надежда на одобрение.
Движения Виктора были мгновенными и беззвучными. Он выхватил висевший у пояса шокер, и прежде, чем Эмили успела моргнуть, синяя дуга с сухим треском впилась ей в живот. Её тело согнулось пополам, из горла вырвался хриплый, беззвучный выдох — дыхание ушло, оставив лишь жгучую, парализующую боль, которая свела все мышцы в тугой, невыносимый узел. В следующее мгновение Том получил удар под лопатку, сгибаясь и падая на бок с глухим, подавленным стоном. Виктор нанёс им ещё несколько коротких, жгучих ударов — Эмили в бок, Тому по спине и бедру. Каждый разряд вырывал из них сдавленный крик или хриплый выдох, тело сводило судорогой, а в глазах на мгновение темнело от боли.
Он стоял над ними, держа в руке роковую верёвочку. Его голос был холодным, как сталь.
— Объясни. Что это и откуда оно у тебя взялось.
Эмили, давясь нахлынувшей тошнотой и задыхаясь от спазмов в животе, попыталась встать на колени, но её тело не слушалось. Она рухнула на локоть, с трудом поднялась снова, сложив перед собой руки в жалком, молитвенном жесте. По её щекам, влажным от пота, бессильно катились слёзы.
— Прости… прости… — её голос был хриплым, разбитым, полным животного страха и самоуничижения. — Это я… только я… мы сбились со счёта… я испугалась, что не выполним… что ты… что ты… что нас накажут… и я… я оторвала полоски от тряпки… чтобы считать… чтобы не ошибиться… Прости… я больше так не сделаю… прости…
Виктор смотрел на них с холодным, безразличным презрением, но где-то в самой глубине, в уголках его глаз, таилось нечто иное — удовлетворение.
— Твоя задача здесь — ебаться с сыном, — сказал он, его голос был спокойным и ровным. — Делать то, для чего вы здесь. Надеюсь, понятно? Я терплю это твое… творчество в первый и последний раз. Ясно?
Эмили кивала, не в силах поднять глаз. Её слова вырывались прерывистыми, захлёбывающимися рыданиями.
— Я всё… всё поняла… — всхлипывала она. — Прости… прости нас… меня. Мы… я буду делать только то, что ты говоришь. Всё, что скажешь. Такого… такого больше не повторится. Никогда. Клянусь.
