— А когда на горизонте замаячила страховка — почти миллион за нас с тобой, а лишним миллион, как известно, не бывает, — она даже не задумалась. Ни на секунду. Сделала всё, чтобы эти деньги оказались у неё в кармане: оформила документы, отказалась от экспертизы, подписала бумаги.
Она сделала паузу, глядя в бетонную стену.
— С полицейскими всё ещё проще. Им так не хотелось отрывать свои жирные задницы от кресел, что они закрыли дело быстро, чисто, без лишних вопросов. Начальство довольно, статистика не испорчена, можно и дальше жрать пончики.
Её голос стал тише, задумчивее.
— Ну а мы… Ты получил то, о чём мечтал каждую ночь. Вечно голую маму с вечно раздвинутыми ногами, которую можно трогать, лизать, трахать когда захочешь.
Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями.
— И я… — её пальцы всё ещё перебирали его волосы. — Я получила то, что заводило меня сильнее всего. Когда я закрывала глаза по ночам и, лежа в темноте в своей кровати, опускала руку между ног и яростно дрочила, зажимая рот подушкой, чтобы ты не услышал. Я представляла, как меня похищают, связывают, ебут во все дырочки — сразу и по очереди. Я представляла, что не могу ничего сделать, не могу сопротивляться, не могу сказать нет. Что я просто дырочка для членов.
Она обняла его крепче и грустно усмехнулась.
— Так что всё честно, малыш. Абсолютно честно. Каждый получил ровно то, что действительно хотел. Просто не все готовы были себе в этом признаться. Мы просто не знали, что наши желания имеют такую цену. Но обратной дороги нет. Теперь мы просто послушные секс-игрушки, солнышко. С пирсингом и раздвоенными языками. Мы нужны только для одного — чтобы нас ебали. Мы просто дырочки для спермы, и это наше единственное предназначение.
Она опустила руку вниз и дотронулась до члена сына — он отозвался мгновенно, наливаясь кровью от одного лишь её прикосновения, будто только этого и ждал. Потом другой рукой взяла его ладонь и опустила себе между ног, вдавливая пальцы в свою влажную, раскрытую дырочку.
— Вот видишь, — сказала она тихо, глядя ему в глаза. — Стоило мне только дотронуться, и твой член мгновенно встал. После целого дня секса, после восемнадцати раз. А моя пизда, — она надавила на пальцы сына, погружая их глубже в себя, — чувствуешь, какая мокрая, горячая? Как она ждёт тебя? Получается, что здесь нам самое место, малыш.
Она надавила ему на плечи. Том послушно лёг на спину, не отрывая взгляда от матери. Эмили приподнялась и, глядя ему в глаза, направила его член в свою мокрую, пульсирующую дырочку.
Она начала свой медленный, тягучий танец — поднималась вверх так, что его член почти выскальзывал из неё, оставляя лишь головку, зажатую краями влажных губок, заставляя его замирать в сладком ожидании. А потом так же медленно опускалась вниз, принимая его в себя до самого основания, и их тела соприкасались с мокрым, хлюпающим шлепком.
Том смотрел заворожённо, не в силах оторвать взгляд. Он видел, как её малые губки — длинные, тёмно-розовые, припухшие от бесконечного дня — обхватывают его член, когда она поднимается. А когда она опускалась, они распластывались о его лобок, разъезжаясь в стороны.
Потом он поднял на неё глаза — зелёные, такие же, как у неё, полные той смеси детской надежды и взрослой обречённости, которая разрывала сердце.
— Мам… а мы? Мы… встанем на ноги, как Виктор?
Эмили закрыла глаза на мгновение.
— Мы… мы, — она горько усмехнулась, — не такие, как он. Не такие сильные. Не такие целеустремлённые. Мы просто мама и сын, которых трахают в бетонной коробке. Он смог подняться, потому что у него была злость, ум, расчёт. Поэтому у него есть деньги, власть, этот бункер, мы с тобой. Целый мир, который он построил для своего удовольствия. А у нас…
Она провела руками по своему худому, красивому животику, сжала груди, и колечки в сосках блеснули в свете ламп.
— Посмотри на нас. У нас с тобой даже одежды нет. Вместо неё — только колечки в сосках и в моей пизде. Вот и всё наше имущество.
Она сильно сжала пиздой его член, чувствуя, как он вздрагивает внутри неё.
— Всё, чего мы достигли в жизни, — Эмили усмехнулась, — это того, что должны ебаться с утра до вечера, выполняя план. Это наша единственная цель, единственное, к чему мы можем стремиться. Больше у нас ничего нет. Только выполнить норму, перевыполнить, и надеяться, что утром и вечером, а еще лучше и днем нас выебут. Потому что, пока нас ебут, пока заливают в нас сперму, — её голос дрогнул, — мы нужны. А значит — живы.
— Поэтому, — Эмили взяла руки сына и положила себе на грудь, заставляя его пальцы сжать колечки в сосках, — давай ебаться. Это единственное, что мы умеем.
Она задвигалась быстрее, чувствуя, как его пальцы автоматически начинают играть с металлом, оттягивая, покручивая, дразня соски. Её дыхание сбилось, но голос оставался твёрдым.
— Это наша работа. Наша единственная ценность в этом мире. Просто ебаться и быть дырочками.
Том задвигался в ней в такт.
— Так что не думай о справедливости, малыш. Не думай о том, что могло бы быть. Думай о том, как глубоко ты сейчас во мне. О том, как моя пизда сжимает твой член. О том, что сегодня вечером ты заснёшь, уткнувшись своим носиком в мою дырочку, а проснёшься от того, что я буду снова на твоём члене.
Она наклонилась и поцеловала его.
— Еби меня. Просто еби свою маму.
Она замолчала, и слова её, как тяжёлые камни, упали в тишину бункера. Том смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах, зелёных, как у неё, она вдруг увидела пустоту — абсолютную, выжженную пустоту. Ни страха, ни отчаяния, ни надежды. Только тихое, покорное принятие того, что она только что сказала. Он смотрел на неё, но, казалось, не видел — просто смотрел, проваливаясь в ту бездну, которую она сама перед ним открыла. Этот взгляд резанул Эмили по сердцу острее любой мольбы.
И Эмили поняла простую вещь. Она не имеет права раскисать. Не здесь. Не сейчас. Если она провалится в отчаяние, он провалится следом — безропотно, беззвучно, навсегда. Она должна быть для него не только матерью и любовницей, но и тем маяком, который укажет путь в этом аду. Пусть путь этот ведёт только к новому акту, к новой гаечке на шнурке, к новой порции спермы. Но если идти по нему вместе, с улыбкой, находя радость даже в этом, — значит, они всё ещё живы.
Она глубоко вздохнула, прогоняя остатки унылой рефлексии, и улыбнулась ему — той самой тёмной, но тёплой улыбкой, которую он так любил. Улыбнулась, хотя внутри всё сжималось от его пустых глаз.
— А знаешь, что я только что поняла? — спросила она, и голос её вдруг стал игривым. — Мы же с тобой сегодня такие молодцы. Я просто обязана проверить.
Она потянулась к шнурку, и на её лице появилось выражение делового азарта, которое так не вязалось с только что произнесёнными словами о вечном рабстве. Но именно в этом и была её сила — в умении переключаться, выживать, считать гаечки и улыбаться, даже когда хочется провалиться сквозь бетонный пол.
Она долго перебирала гаечки, с деланной серьёзностью водя пальцем по каждой, считая и пересчитывая, и то и дело бросала на Тома игривые, лукавые взгляды из-под ресниц. Губы её подрагивали в сдерживаемой улыбке, а в глазах, ещё минуту назад таких опустошённых, снова загорелись те самые тёплые, дразнящие огоньки.
Том лежал под ней, зачарованно следя за её пальцами, за её улыбкой, за этим странным, почти кокетливым спектаклем. Его член внутри неё пульсировал в нетерпении, дыхание сбивалось. Наконец он не выдержал.
— Ну ма-ам… — протянул он умоляюще, с той особенной, детской интонацией, которая появлялась у него только с ней. — Что так долго? Сколько раз мы сегодня уже поебались?
На её лице появилась торжествующая улыбка.
— Слушай, малыш, — сказала она, поднимая на него сияющие глаза, — а мы ебёмся уже восемнадцатый раз! Прямо сейчас — восемнадцатый.
Том расплылся в ответной улыбке, такой искренней, такой детской, что на мгновение в этом лице проступил тот прежний мальчик, которым он был когда-то.
— Круто, мам!
Эмили наклонилась к нему, её груди прижались к его груди, колечки в сосках соприкоснулись с его колечками. Их губы встретились в глубоком, влажном поцелуе. Четыре половинки их раздвоенных языков сплелись в привычном уже танце, обвивая, дразня, лаская друг друга. Когда они оторвались друг от друга, Эмили улыбнулась сыну, глядя ему прямо в глаза.
— Здорово мы сегодня поработали, малыш, — сказала она с гордостью в голосе. — Восемнадцать раз! Я раньше и представить себе не могла, что можно столько за день. Даже за неделю… Да что там, за месяц такое редко у кого получается!
Она сделала паузу, и в её глазах загорелся тот особенный, тёмный огонёк, который Том уже так хорошо знал.
— И знаешь что? Нам надо каждый день ебаться минимум восемнадцать раз. Виктор сказал — никогда не приближаться к границе вплотную. А мы уже сегодня сделали восемнадцать. На три раза больше минимума — и ещё не вечер!
Она сильно сжала член сына пиздой, чувствуя, как он пульсирует внутри неё.
— Чувствуешь, малыш? Как ему приятно в маминой пизденке? Скажи мне.
— Да, мам… очень приятно, — выдохнул Том, и голос его дрожал от удовольствия.
— Восемнадцать раз трахать свою маму, — продолжила она, покачивая бёдрами в медленном, дразнящем ритме. — Это же круче любых фантазий, да? Ты только представь, восемнадцать раз за день кончать в меня, чувствовать, как моя пизда сжимает твой член снова и снова. А ночью… ночью ты заснёшь, уткнувшись носом в мою пизденку, будешь дышать её ароматом и сосать мой клитор во сне. А утром проснёшься от того, что я уже снова на тебе. И это будет всегда.
