Они развернулись, встали рядом на колени, подняв головы. Эмили не нужно было объяснять — она сразу подалась вперёд и взяла его член в рот, глубоко, до самого основания, работая языком и глоткой с отчаянной преданностью.
Том посмотрел на мать, на то, как её губы жадно вбирают чужую плоть, как она двигает головой в глубоком, размеренном ритме, и сам придвинулся ближе. Эмили поймала его взгляд и, медленно выпустив член изо рта, направила влажную головку к губам сына.
— Сначала поцелуй, — шепнула она, и Том послушно прильнул губами к головке, целуя её так же, как целовала ее мать — нежно и искренне. Потом приоткрыл рот и начал сосать, вбирая член насколько хватало умения.
Эмили тут же припала губами к основанию члена, целуя натянутую кожу, и пальцами принялась ласкать мошонку — перебирать тяжёлые яички, массировать, гладить, чувствуя довольное дыхание Виктора. Том сосал с усердием, его щёки втягивались, язык работал вдоль ствола.
Она оторвалась от основания, подалась чуть выше и стала целовать член сбоку, в то время как Том выпустил его изо рта, давая ей место. Теперь она взяла глубоко, почти до рвотного рефлекса, а Том приник к основанию, целуя и облизывая всё, до чего мог дотянуться.
Они менялись плавно, словно в замедленном танце — рты встречались на члене, сменяя друг друга, языки сплетались на чужой плоти, губы передавали головку от матери к сыну и обратно. В какой-то момент Эмили прошептала, почти касаясь губами головки:
— Не забывай про уздечку, малыш. Вот здесь, — она провела языком по чувствительному местечку под головкой, — самое приятное место. Проведи по нему языком, когда будешь брать в рот.
Том кивнул, принимая член обратно, и его язык тут же нашёл это место и заскользил по нему. Эмили положила руку ему на затылок и нежно, но сильно надавила, направляя глубже.
— Глубже, малыш, надо взять его полностью. Расслабь горло.
Она надавила. Том послушно двинулся вперёд, принимая член Виктора всё глубже. Его губы скользнули по стволу, языком он чувствовал пульсацию крови под тонкой кожей. Когда головка упёрлась в нёбо, Эмили надавила сильнее — и член пошёл дальше, проскальзывая в глотку.
Том почувствовал удушье. Глаза расширились, в них ударили слёзы. Нос уткнулся в жёсткие волосы на лобке Виктора, и мальчик замер, чувствуя, как член стоит глубоко в горле, как стенки глотки сжимаются вокруг него, как не хватает воздуха.
Том дёрнулся назад, инстинктивно пытаясь освободиться, чтобы вдохнуть. Но Эмили, почувствовав это движение, лишь крепче сжала пальцы на его затылке, удерживая на месте.
— Терпи, малыш, — прошептала она, надавливая на голову еще сильнее. — Не вырывайся. Дыши через нос, если можешь. Ему нужно почувствовать, как твоё горло сжимается вокруг его члена. Мужчинам это нравится — чувствовать, что их принимают полностью.
Эмили чуть ослабила давление, и Том, ловя момент, отстранился назад — ровно настолько, чтобы член вышел из горла, освобождая дыхание. Воздух ворвался в лёгкие со свистом, слюню и слёзы текли по его лицу, смешиваясь в липкую дорожку. Он судорожно вздохнул раз, другой, всё ещё удерживая головку члена губами, не смея выпустить совсем.
И её рука снова легла на затылок и мягко, но неумолимо надавила. Том не сопротивлялся. Он снова двинулся вперёд, снова принимая член в рот, в горло, пока нос не уткнулся в лобок Виктора, а дыхание не перехватило снова.
— Вот так, чувствуешь, как ему нравится? — прошептала Эмили. — Когда сосёшь — надо принимать полностью. До самого основания. Чтобы он чувствовал, что ты весь для него. Что твоё горло — такая же дырочка, как и все остальные.
Эмили снова ослабила давление, позволяя Тому немного отстраниться и вдохнуть. Эмили продолжала:
— Когда сосёшь — не забывай работать рукой у основания. Вверх-вниз, в такт. И языком по головке, когда вынимаешь почти полностью. Вот так, да…
Они снова менялись — теперь Том выпустил член, давая матери взять его глубоко, а сам целовал и лизал ствол сбоку, водил языком по выступающим венам, пробовал на вкус кожу, влажную от их слюны. Потом снова брал в рот. Их рты встречались на члене, языки переплетались, губы передавали друг другу головку, и в этом извращённом, синхронном служении было только одно — отчаянное, всепоглощающее желание доказать, что они нужны. Что они не просто дырочки, а идеальные, незаменимые игрушки.
Виктор с удовольствием наблюдал за этой сценой — за тем, как мать и сын работают в идеальной слаженности, как их рты сменяют друг друга на его члене, как они учатся друг у друга, как Эмили направляет, а Том послушно повторяет. Его дыхание стало тяжелее, мышцы напряглись, и он издал низкий, горловой стон, в последний раз вгоняя член глубоко в горло Эмили.
Сперма выстрелила горячей сильной струей глубоко в горло Эмили, и она приняла всё до последней капли, не шелохнувшись, только сглатывая в такт пульсациям, чувствуя, как чужое семя заполняет её изнутри.
Как только он вышел из её рта, влажный и удовлетворённый, Эмили, не теряя ни секунды, надавила на плечи Тома. Тот понял мгновенно — лёг на спину, и она мгновенно села на его член.
Эмили наклонилась ниже и поцеловала сына — медленно, глубоко, влажно, передавая ему сперму Виктора, смешанную со своей слюной. Том принял, проглотил, и в этом поцелуе было всё: благодарность за то, что они всё ещё вместе, близость, ставшая единственно возможной, и полное, окончательное принятие той чудовищной, извращённой любви, которая теперь связывала их крепче любых уз.
Виктор смотрел на них, стоя у решётки. В его взгляде мелькнул не праздный интерес, а что-то более глубокое — удовлетворение творца, наблюдающего за безупречной работой своего творения. Он хмыкнул и сказал:
— Кстати, большая часть анализов готова. Всё у вас хорошо. Так что ебля идёт вам только на пользу.
Он уже развернулся, чтобы выйти, но вдруг остановился, словно вспомнив что-то важное. Его рука нырнула в карман и извлекла сложенный вчетверо листок газеты. Он развернул его и протянул Эмили, которая уже вовсю прыгала на члене сына. Виктор ткнул пальцем в небольшой раздел объявлений о продаже недвижимости.
— Вот, смотри. Твоя сестрица выставила ваш дом на продажу. И знаешь, его быстро купили.
Он замолчал, давая ей время пробежать глазами строчки, где чёрным по белому был написан адрес её прежней жизни — дома, где она растила Тома, где каждая комната хранила их историю.
— И знаешь, ирония в том, что новые хозяева обратились ко мне. Чтобы сделать кое-какую перепланировку. Пришлось вывести несколько грузовиков барахла на свалку. Твоя сестричка… ничего не забрала. Ни фотоальбомов, ни рисунков Тома на холодильнике, ни ваших вещей. Всё на помойку.
Эмили судорожно сглотнула, но она не отвела взгляда. Просто протянула листок обратно.
— Пожалуйста, убери это, — тихо произнесла она.
Виктор сложил газету обратно, сунул в карман и посмотрел на неё с лёгкой, почти добродушной усмешкой.
— Так что все в выигрыше, — подвёл он итог. — Я получил двух прекрасных шлюшек, которые с каждым днём работают всё лучше. А твоя сестричка — денежки по страховке, а потом ещё и за дом. Всё честно.
Он вышел из камеры, захлопнул решётку, и щелчок замка прозвучал как финальный аккорд. Пододвинул поднос с завтраком поближе к прутьям. И скрылся за тяжёлой сейфовой дверью, оставив их вдвоём.
Том продолжал двигаться в маме — медленно, глубоко, не прекращая ни на секунду, словно боялся, что если остановится, то провалится в ту пустоту, которую они только что обнажили перед ними. Эмили смотрела в потолок, на маленькие огоньки камер, и чувствовала, как последние крупицы прошлого, которые ещё теплились где-то в самой глубине души, рассыпаются в прах, уносимый сквозняком системы вентиляции. Их дом — чужой. Их вещи — на свалке. Их память — никому не нужна.
Том двигался в ней медленно, глубоко, словно ища утешения в этом единственном оставшемся убежище. Его голос, когда он заговорил, был тихим, почти детским, полным той обречённой ясности, которая приходит, когда рушатся последние иллюзии.
— Мам… теперь получается, что у нас точно ничего нет, да, мам?
Эмили наклонилась к нему, почти касаясь грудью его груди, так что её твёрдые, набухшие соски упёрлись ему в кожу, оставляя на влажной плоти два горячих следа. Она посмотрела ему прямо в глаза — в эти зелёные глаза, такие же, как у неё, такие родные, такие потерянные.
— Да, солнышко. — Её голос был тихим, но твёрдым, как лезвие. — У нас теперь есть только… пять дырочек для спермы. Три мои. Две твои. Вот и всё наше имущество. Вот и вся наша… ценность в этом мире.
Она сделала паузу, её рука нежно скользнула по его щеке.
— И наши дырочки должны быть самыми лучшими, малыш. Самыми послушными. Самыми жадными. Чтобы он чувствовал — мы нужны ему. Что без нас ему будет чего-то не хватать. Что мы — незаменимы.
Её бёдра качнулись навстречу, принимая его чуть глубже:
— Мы будем лучшими. Самыми лучшими его дырочками. И тогда… тогда мы выживем.
Эмили наклонилась ниже, почти касаясь губами его губ, её груди коснулись его груди, соски прошлись по влажной коже, оставляя горячий след. И она прошептала, чувствуя, как его член внутри неё пульсирует в такт их дыханию:
— И видишь, малыш, он заботится о нас. Взял анализы — и у нас всё хорошо. Здоровые, крепкие, годные. И нас ждёт вкусный завтрак — вон он стоит, горячий, свежий. Он кормит нас лучше, чем мы сами себя кормили в той жизни. Заботится о нашем здоровье, следит, чтобы мы были в форме, чтобы могли работать… всеми дырочками.
