— Твои малые половые губки… они так сильно выпирали из-под больших. Длинные, тёмно-розовые, влажные, и между ними была глубокая, тёмная, мокрая щелка. Я видел, как они блестели в свете телевизора.
Эмили была уже на грани, её внутренние мышцы судорожно сжимали его член в серии коротких, непроизвольных спазмов.
— И… что… что ты почувствовал тогда? — выдавила она.
— Я… я сначала испугался, что ты поняла, что я увидел. Сразу пошёл на кухню, типа воды попить. А потом, в своей комнате… они у меня перед глазами стояли. Эти… губки. И я… я стал дрочить. Впервые так. Представляя их.
Эти слова стали последней каплей. С криком, в котором смешались стыд, дикое возбуждение и всепоглощающая похоть, Эмили кончила. Том, подхваченный её волной, с глухим стоном вогнал себя в неё в последний раз, и они застыли, соединенные воедино оргазмом, который был рождён не только их телами, но и этой шокирующей, сблизившей их до предела исповедью.
Том медленно сполз с неё, его дыхание было ещё неровным, но он, не делая паузы, тут же приник ртом к её губкам. Эмили, все еще тяжело дыша, потянулась к веревочке и завязала седьмой узелок — ещё один шаг к безопасности.
И тут в её голове снова вспыхнул тот образ, яркий и постыдный: она лежит на диване, чувствует, как прохладный воздух ласкает её влажную, неприкрытую щёлку, и вдруг — шаги, скрип двери, и взгляд сына, направленный прямо туда, между её бёдер. Не мимолётный, а пристальный, задержавшийся. Волна возбуждения, острая и нестерпимая, снова нахлынула на неё, заставив сжаться внутри. Она запустила пальцы в его волосы, взяла его голову в обе руки и начала приподнимать свои бёдра навстречу его лицу, направляя его, насаживаясь на его язык, требуя больше, глубже.
— И ты… — её голос сорвался на хриплый, прерывистый шёпот, — когда дрочил… что ты себе представлял? Что именно?
Том оторвался на мгновение, чтобы посмотреть ей в глаза. Лицо мамы пылало — ее щеки были залиты алым румянцем стыда, но глаза горели тёмным, диким огнём возбуждения. И он видел это:
— Ну, я представлял, типа… я сажусь рядом. Глажу тебя по попе, а ты… ты типа не замечаешь или делаешь вид. Потом… трогаю твои губки. Потом целую их. Лижу.
Сказав это, он тут же воплотил слова в действие. Наклонившись, он прильнул губами к её малым половым губам — мягко, почти благоговейно втянул их в рот и начал нежно, с наслаждением сосать их, заставив всё её тело вздрогнуть от неожиданной остроты ощущения. Затем он провёл языком по всей длине её щелки — снизу вверх, от влажного, чуть приоткрывшегося входа, между её губок прямо к пульсирующему, невероятно чувствительному клитору. Там он и задержался, водя твёрдым кончиком языка по его головке. Эмили вскрикнула, выгнув спину. Острота этого удовольствия пронзила её насквозь — именно так, как ей было нужно, именно то, чего её тело жаждало сейчас больше всего на свете.
Она взяла его за голову, и потянула к себе.
— Войди в меня, — её голос сорвался, хриплый и влажный от возбуждения, — прямо сейчас.
Том и сам был на пределе, всплывающие образы ещё больше распаляли его. Он сдвинулся вверх, и Эмили тут же протянула руку, обхватив его член. Она провела твёрдой головкой по своим набухшим половым губам, смазывая его собственной влагой, и направила внутрь себя.
— Ты меня… только один раз видел? — спросила она, почти уже зная ответ.
Том покачал головой, не отрывая взгляда от её губ.
— Нет… я потом стал подглядывать. Видел несколько раз… когда ты переодевалась. Смотрел сквозь щёлку в двери.
В памяти Эмили всплыли те моменты: лёгкий скрип половиц за дверью, который она списывала на старый дом. Смутное, ощущаемое кожей чувство, что кто-то пристально смотрит, которое она отгоняла как паранойю. Одной рукой она крепко обняла сына за плечи, прижимая его к себе, а другую опустила между своих ног. Указательным и средним пальцем она зажала пульсирующий клитор и начала быстро-быстро водить ими из стороны в сторону, создавая вибрацию, которая немедленно отдалась эхом во всём теле.
— И что ты ещё делал? — её голос стал тише, но в нём зазвучала уже не скрываемая похоть. Она яростно прыгала на его члене, пальцы на клиторе работали в том же неистовом ритме.
Пауза затянулась. Том закусил губу, пытаясь совладать со стыдом, но волна возбуждения уже захлестнула его. Сопротивляться было бесполезно.
— Я… брал твои трусики… — выдохнул он, сжимая её бёдра так, что на коже остались белые отпечатки пальцев. — Из корзины для грязного белья. И нюхал их.
Эмили замерла на мгновение. И от его слов её накрыла волна такого острого возбуждения, что её влагалище резко сжало его член в непроизвольном, мощном спазме.
— И тебе… нравился запах? — спросила она, и в собственном голосе услышала похотливую, ненасытную жажду подробностей.
— Да, — прошептал он, его лицо было искажено смесью наслаждения и всепоглощающего стыда. — Я представлял… что нюхаю у тебя между ножек. Прямо там. И потом… я лизал. Полоску ткани на трусиках… которая между ног.
Его последние слова, вызвали столь мощные живые образы в ее сознании, в которых сплелось воедино все - их прошлое и настоящее, его фантазии — и ощущения от пульсирующего члена глубоко во влагалище, что её тело отреагировало мгновенно.
Глухой, сдавленный стон вырвался из горла, и её влагалище судорожно, с силой сжала его член. Оргазм накатил на неё как цунами, сметающее все на своем пути. Она кончала от осознания, что его тайные фантазии вели их сюда, в этот бункер, к этому соитию.
Её конвульсии и сдавленный стон стали для Тома последним сигналом. Он с рёвом вогнал себя в неё и застыл, его тело затряслось в финальных толчках — он кончал, видя, как бушует её оргазм.
Немедля ни секунды, Эмили развернулась — её движения были плавными, уверенными, отточенными до автоматизма, — и опустилась своей ещё пульсирующей пиздой прямо на лицо сына. Сама же наклонилась вперёд, поймала губами мягкую, чувствительную головку его члена и нежно обхватила её, ощущая на языке солоноватую смесь его спермы и своей смазки.
Том, без малейшего колебания, приник к ней. Его язык, тёплый и настойчивый, скользнул между её длинных, влажных губ, собирая их общие выделения. Эмили, захваченная волной новых, сложных эмоций, не удержалась и начала слегка тереться о его лицо, двигая бёдрами, ощущая каждое движение его языка на своей сверхчувствительной, возбуждённой пизденке.
— И ты тогда… представлял вот это? — выдохнула она, её голос был хриплым, полным странной, почти болезненной нежности. — Скажи… скажи… как ты еще себе это представлял.
Том на секунду оторвался, чтобы ответить, его губы блестели.
— Я представлял, что утром ты ещё спишь… а я пробираюсь в твою спальню. Под одеяло. Ты лежишь на спине, спишь. Я аккуратно, чтобы не разбудить, приспускаю твои трусики… и потом полностью снимаю их. И раздвигаю тебе ножки. А там… твоя пизденка. Тёплая, пахнущая сном… и мокрая, даже во сне. И я… я начинаю её лизать. Сначала просто вожу языком по губкам… потом глубже. И ты во сне начинаешь постанывать, шевелиться… но не просыпаешься сразу. А я лижу до тех пор, пока ты не проснёшься….
Его слова, пронзили её насквозь. Волна, горячая и тягучая, прокатилась от копчика до затылка, заставив всё её тело сладко сжаться. Образы, которые он описывал, были настолько живыми, что она почти чувствовала призрачное прикосновение одеяла, утреннюю прохладу воздуха и его горячий, настойчивый язык там, внизу. И осознание что его самые тёмные, тайные мечты с пугающей точностью воплотились в реальность — вызвало в ней взрыв дикого, всепоглощающего возбуждения. Новая, густая волна смазки хлынула из неё, заливая его подбородок и губы, а её тело бессознательно прижалось к его лицу, требуя больше.
— А других ты представлял? — выдохнула она, её голос был хриплым от этого нового, порочного восторга. Её губы снова коснулись его члена, а язык жадно провёл по чувствительной уздечке, заставляя всё его тело вздрогнуть. — Девочек из твоего класса? Или… может, учительниц?
Том углубился в неё языком, высасывая её смазку прямо из влагалища. Наконец он оторвался от нее, чтобы ответить:
— Нет, мам. Никогда. Только тебя.
— Почему? — настаивала она, уже зная ответ, но жажда услышать это от него была непреодолимой.
— Не знаю… — он замялся. — Меня… возбуждало то, что… ну, ты моя мама. Что я… родился… ну, в тебе. Что это… твоё тело… оно самое родное. И самое запретное.
Его слова, наивные и в то же время невероятно глубокие, стали последней каплей. Ей нужен был его член. Сейчас. Сию секунду.
Она моментально развернулась, нашла его взгляд и медленно, не отрывая глаз, опустилась на него до самого основания. Потом наклонилась, поймала его губы жадным, влажным поцелуем.
— Чувствуешь? — прошептала она ему, её голос дрожал от этого признания и от нового приступа дикого возбуждения. — Какая я мокрая? Моя пизденка… она всегда… всегда ждёт своего мальчика.
— Да, мам… — выдохнул он, его руки обхватили её ягодицы, помогая движению, пальцы впились в упругую плоть.
— И ты представлял… что будешь трахать меня?
— Да. Каждую ночь, — признался он, и в его глазах, смотревших на неё снизу вверх, не было лжи, только горячее, по-детски искреннее, ненасытное желание.
