Сообщение пришло днём, в самый разгар работы. Телефон коротко завибрировал в кармане пиджака, и я машинально взглянул на экран — имя любимая, несколько файлов. Фото. Аудио.
Я сразу понял, что именно она прислала.
И сразу понял, что не могу это открыть сейчас.
Вокруг кипела работа: пресс-центр гудел, как улей, кто-то спорил о судействе, редактор из немецкого издания махал мне рукой, прося комментарий. Я кивал, отвечал, писал, задавал вопросы — действовал на автомате. Профессионально. Чётко. Как будто ничего не произошло.
А внутри всё медленно сжималось.
Я знал, что там — в этих файлах. Знал слишком хорошо.
Представлял интонации её голоса, паузы между словами, ту особую мягкость, которая появляется у неё после… чужого внимания. Воображение работало быстрее любых файлов.
Я ловил себя на том, что одновременно ревную и возбуждаюсь, и от этого становилось только тяжелее. Хотелось закрыться в туалете, надеть наушники, хотя бы одним ухом прикоснуться к её вечеру — и в то же время я боялся. Боялся, что если услышу сейчас, при всех, сорвусь. Потеряю контроль.
Весь день тянулся мучительно долго.
Я работал, ел, снова работал, шутил с коллегами, делал вид, что всё нормально.
А внутри шёл тихий, откровенный диалог с самим собой:
Что она сейчас говорит? Как смеётся? Что именно она решила мне рассказать… а что оставить между строк?
К вечеру напряжение стало почти физическим.
Когда Андрей предложил сходить к коллегам — выпить, выдохнуть, переключиться — я отказался почти резко.
— Не сегодня, — сказал я. — Устал.
Он посмотрел внимательно, но вопросов не задал.
Я поднялся в номер. Закрыл дверь, прислонился к ней спиной и только тогда позволил себе выдохнуть. Медленно. Глубоко. За окном темнело, город зажигал огни, но здесь, в номере, время словно остановилось. Я медленно вынул телефон, положил его на стол и сел перед ним, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Три иконки файлов. Одно аудио.
Я открыл первое фото. Света стояла на фоне заснеженной улицы, у входа в баню, кутаясь в своё длинное шерстяное пальто. Щёки розовые от мороза, губы приоткрыты, изо рта — лёгкое белое облачко. Зелёные глаза смотрели прямо в камеру с той самой игривой, домашней усмешкой, которая мне так знакома. На ней — сапоги, тёплые джинсы, свитер из-под пальто. Такая, какой я оставил её дома.
Второе фото, она стояла в раздевалке, перед большим зеркалом в деревянной раме. Полностью обнажённая. Свет падал сверху, мягко освещая её кожу — бледную, почти фарфоровую, с лёгким румянцем. Её груди — полные, тяжёлые, с тёмно-розовыми, набухшими сосками. Рука небрежно лежала на бедре. Ниже — аккуратный, ухоженный тёмный кустик волос на лобке. Она смотрела в зеркало, а значит — и на меня через объектив, её зелёные глаза были прищурены, взгляд — томный, уверенный, с лёгким вызовом. Смотри. Я такая. И я там. И мне… хорошо. Моя рука непроизвольно сжалась. Кровь ударила в виски, а потом горячей волной хлынула ниже, к паху. Я почувствовал, как под брюками всё напряглось, затвердело. Ревность и желание сплелись в один тугой, болезненно-сладкий узел.
Третье фото. Она в предбаннике. Большое белое полотенце обёрнуто вокруг бёдер. Всё выше — открыто. Её груди, те самые, что я только что видел на предыдущем снимке, теперь были выставлены напоказ. Соски казались ещё темнее, твёрже. Капли воды или пара блестели на ключицах, между грудей. Волосы были слегка взъерошены. Она полуобернулась к камере, улыбаясь через плечо — уже не игриво, а с какой-то томной, уставшей от предвкушения. Это фото дышало жаром парной, запахом берёзы и… ожиданием. Ожиданием того, что будет дальше. И я знал, что будет дальше. От этого знания дыхание перехватило.
Я закрыл глаза на секунду, пытаясь совладать с нахлынувшей волной. Тело реагировало вопреки разуму. Член стоял колом, пульсируя, тесня ткань брюк. Стыдно? Нет. Странно? Да. Возбуждающе? Невыносимо.
Осталось аудио. Я нажал на иконку, включил громкость на максимум и приложил телефон к уху.
Послышался лёгкий шум — тиканье часов на кухне, знакомое до боли. Потом её голос. Спокойный. Немного хрипловатый, уставший, но насыщенный глубоким, бархатным удовлетворением.
«Привет, любимый… Ты спишь уже наверное. А я только добралась. Ну… как говорится, выполнила домашнее задание.» Лёгкая усмешка в голосе. Пауза, слышно, как она делает глоток воды. «Баня… была огонь. В прямом и переносном смысле.»
Она начала рассказывать. Медленно, подробно, без стеснения. Про то, как её встретил Макар, этот «медведь», и как его почтительное, но жадное внимание щекотало её самолюбие. Про то, как она снимала одежду в раздевалке и делала те самые фото. Про пар, про веник, про его сильные, грубоватые руки на её спине.
«И знаешь, — голос её стал ещё тише, заговорщицким, — мне даже понравилось, что он там ходил, смотрел… Макар. Такой… первобытный. Чувствовала себя… ну, не знаю… желанной. Со всех сторон.» Она засмеялась — тихо, смущённо, но в этом смехе не было ни капли раскаяния. Была чистая, почти детская радость открытия.
Потом она перешла к Анатолию Васильевичу. Рассказала про мытьё, про его слова, про игру в вопросы и ответы. Голос её то становился ровным, деловитым, когда она пересказывала его колкости про меня и про Пекин, то срывался на низкую, влажную нотку, когда она описывала его прикосновения. Она не скрывала своих реакций. Рассказала про влажность, про дрожь, про то, как её тело отзывалось само, вопреки всему.
«И когда он вошёл… — её дыхание на записи стало чуть слышнее, — …Игорь, это было так… по-другому. Не так, как с тобой. Грубее. Напористее. И… мне понравилось. Очень.» Она сделала ещё одну паузу, долгую. «Я кончила быстро. Потом ещё раз, позже. Он… он тоже. И после… мы сидели, ели. И я думала. Думала о том, что он прав. Мне… мало. Мало просто ждать. Эта энергия… ей нужен выход. И хорошо, что он есть. Ты ведь не сердишься?»
Последняя фраза прозвучала не как вопрос, а как мягкое утверждение. Она знала ответ. Или надеялась на него.
Запись закончилась тихим: «Спокойной ночи, родной. Скучаю.»
Я опустил телефон. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая только гудением вентиляции и громким стуком собственного сердца в ушах. Я сидел, уставившись в одну точку, а в голове звучали её слова, накладываясь на изображения с фото.
«Мне понравилось. Очень.»
«Мало.»
«Макар… смотрел.»
«Грубее. Напористее.»
Каждое слово било по сознанию, но вместо того, чтобы гасить огонь внизу живота, лишь раздувало его. Я представил её — томную, влажную, стонущую под ним в парилке. Представил её взгляд в зеркало, когда она фотографировала себя обнажённой — для меня. Представил, как она рассказывает мне обо всём этом спокойным, устало-довольным голосом, зная, что я слушаю. Зная, что это меня заводит. Встал, подошёл к окну, опёрся лбом о холодное стекло. Внизу текла ночная жизнь чужого города. А у меня в штанах была твёрдая, болезненная эрекция, вызванная рассказом жены о сексе с другим мужчиной.
Рука сама потянулась вниз, поправила явную выпуклость в брюках. От прикосновения член дёрнулся, посылая волну по всему телу.
Я представил все это: её стоны в парилке, как профессор входит в нее грубо, глубоко, Макар в тени, его грубые глаза пожирают ее тело, ее тело, блестящее от пота и желания. Ревность кольнула — остро, как нож, но не разрушительно. Она смешалась с возбуждением, усилила его, превратив в пульсирующий жар в паху.
Но номер казался слишком тесным, слишком публичным — Андрей мог вернуться в любой момент, услышать мои стоны или увидеть, как я дергаюсь в экстазе. Я не хотел, чтобы это было наспех, под одеялом, как подросток. Встал, схватил телефон и направился в ванную. Закрыл дверь на защёлку, включил душ — шум воды заглушит все, создаст иллюзию приватности. Горячие струи забарабанили по ванне, пар начал заполнять пространство, делая воздух густым, влажным, как в той самой бане, где она отдавалась другому.
Разделся быстро: рубашка, брюки, трусы — все полетело на пол. Член вырвался на свободу, торчащий вверх, набухший, с венами, проступившими от напряжения, головка красная, блестящая от смазки. Я шагнул под душ, вода обожгла кожу, стекала по груди, животу, бедрам, смывая усталость дня, но только усиливая жар внутри — член дернулся, как будто почувствовал ее прикосновение. В голове снова стали возникать фотографии.
Первая: она одетая, только что из такси, в пальто, с морозным румянцем на щеках, зелёные глаза блестят предвкушением. Невинная, домашняя. Но я знал, что за этим следует — она разденется, обнажит себя для другого, и от этой мысли рука сжала член у основания, медленно двинулась вверх.
Вторая: полностью голая в раздевалке. Грудь полная, тяжелая, соски торчат, твердые, как вишни, зеленые глаза смотрят прямо на меня, с вызовом, кустик волос на лобке темный, аккуратный, слегка намокший от возбуждения, рука ускорилась — туго, ритмично, большой палец скользнул по головке, размазывая смазку. Воображение продолжало рисовать: вот она стоит так же, но не одна — Анатолий Васильевич подходит сзади, его руки скользят по ее плечам, спускаются к груди, сжимают грубо, теребят соски, тянут, пока она не застонет. Она выгибается, ее попка прижимается к его паху, чувствуя твердость члена сквозь ткань. Зеленые глаза полуприкрыты, страсть в них разгорается, губы приоткрыты, дыхание сбивается. Я ускорил движения рукой — вверх-вниз, крепче сжимая у основания, другой рукой сжал яйца, массируя. В голове сцены накатывали волнами: профессор укладывает её на полок, раздвигает ножки широко, её киска раскрывается, розовая, влажная, кустик волос намок от пота и соков. Он входит одним толчком — грубо, глубоко, его толстый член растягивает её стенки, ударяется о шейку. Её стоны — низкие, хриплые, как в аудио: "Было хорошо, очень хорошо". Зелёные глаза закатываются от удовольствия, губы приоткрыты в крике, тело выгибается, бёдра дрожат, она течет, хлюпает под ним. Макар смотрит из угла, его грубая сила добавляет напряжения — он не трогает, но его глаза пожирают ее, рука под повязкой дергается, как будто он сам готов войти. Она замечает, заводится сильнее, стонет громче, представляя, как оба берут ее, по очереди, заполняя каждую дырочку.
