Алла Борисовна вызвала меня в кабинет так внезапно, что я сразу понял — разговор будет серьёзный. Она всегда говорила коротко, по существу, без лишней воды.
— Игорь, — начала она, листая бумаги, — Федерация фигурного катания подтвердила аккредитацию. Пекин. Три недели. Ты летишь со своим другом Андреем. Собирайся. Вылет через два дня.
Приказ прозвучал жёстко, но справедливо. Я лишь кивнул — внутри кольнуло волнение, но вместе с ним пришла какая-то странная, чистая решимость.
Но настоящая часть разговора ждала меня дома.
Света встретила меня тепло. Она как раз ставила чай, и запах мяты мягко стелился по кухне. Когда я сказал ей про три недели в Пекине, она замерла лишь на секунду, потом чуть улыбнулась — той своей домашней, женской улыбкой, от которой всегда становится тихо внутри.
— Три недели… — повторила она, подходя ко мне ближе. — Это долго.
Она провела пальцами по моему рукаву, будто проверяла ткань — а на самом деле просто хотела коснуться.
Света всегда делала такие мелочи неосознанно.
— Справлюсь, — сказал я спокойно. — Работа есть работа.
Она прижалась ко мне ещё чуть плотнее и тихо, почти шёпотом добавила:
— Я буду скучать. Очень.
Я улыбнулся — спокойно, уверенно, так, как ей нужно было.
— Я тоже, Свет.
Она отступила на шаг, глядя на меня чуть приподняв подбородок — кокетливо, женственно:
— Но если ты вдруг… соскучишься по мне слишком сильно…может, я буду высылать тебе… ну… горячие фото?
Чтобы тебе там, в Пекине, было не так одиноко.
Говорила она мягко, без напора, но в глазах блестело озорство: она точно знала, какой эффект это возымеет.
Я подошёл, поймал её ладонь и тихо сказал:
— Хочешь — присылай. Мне нравится, когда ты такая игривая.
Света улыбнулась шире — нежно, немного смущённо, но явно довольная тем, что услышала.
Потом она сделала паузу, коснулась пальцами моей груди и уже более серьёзно спросила:
— Игорь… пока тебя не будет… если я захочу встретиться с Анатолием Васильевичем… ты не будешь против?
Она говорила это осторожно, мягко, как будто боялась обидеть или задеть.
Я вдохнул глубоко — и спокойно.
— Не буду, Свет.
Мы честные друг перед другом — так проще.
Только… если соберёшься…пиши мне. Хоть коротко. Чтобы я знал, что у тебя всё хорошо.
Она выдохнула — тихо, почти облегчённо — и прижалась лбом к моему плечу.
— Спасибо, любимый…Ты даже не представляешь, как это для меня важно. Я… буду писать. Обещаю.
Я обнял её, чувствуя, как она расслабляется в моих руках — по-домашнему, и в то же время в ней оставалась та самая искорка кокетства, которую невозможно загасить.
И где-то внутри меня возникла очень чёткая мысль:
отношения с честной, открытой sexwife — это удивительное чувство спокойствия. Никаких догадок. Никакой лжи. Она не скрывает. Я не подозреваю.
Мы выбираем доверять — и это сильнее ревности.
Света подняла голову, мягко поцеловала меня в щёку и тихо сказала:
— Тогда я буду хорошей девочкой… и хорошей женой.
Буду скучать. Но… ждать...
Её голос был игривый — но нежный.
И я понял: эти три недели будут особенными для нас обоих.
Перелёт прошёл спокойно, даже буднично. Самолёт был почти полный: спортсмены, тренеры, журналисты — все с одинаково усталыми лицами и одинаковым ожиданием работы впереди. Я сидел у окна, смотрел, как под крылом исчезает привычный пейзаж, и ловил себя на странном чувстве: я уезжал надолго, но внутри не было тревоги. Было ощущение, что дома всё… на своих местах.
Андрей болтал без умолку — про рейтинги, про возможные скандалы, про то, как китайцы умеют делать шоу. Я слушал вполуха, время от времени кивая.
В Пекине нас встретил влажный холод и ровный, отлаженный до автоматизма порядок. Быстрое прохождение контроля, трансфер, гостиница. Большой, безликий холл, запах кофе, ковры, по которым за эти три недели пройдут сотни людей с бейджами на шее.
Поселили нас на одном этаже с другими журналистами. Номер оказался на двоих — стандартный, аккуратный, с двумя кроватями и большим окном на город.
Пресс-центр оказался именно таким, каким и должен быть: шумным, многоязычным, живым. Экран за экраном, расписания тренировок, списки спортсменов, знакомые лица. Кто-то махал рукой, кто-то подходил поздороваться — журналистская среда быстро стирает дистанцию. Здесь все были «на работе», и это объединяло.
Коллеги подтягивались постепенно: европейцы, азиаты, несколько знакомых из прошлых соревнований. Кофе, короткие шутки, первые споры о фаворитах. Всё шло своим чередом, будто я всегда был здесь.
И только вечером, вернувшись в номер, я снова почувствовал ту тонкую нить, которая тянулась через полмира. Я достал телефон — сообщение от Светы уже было. Короткое. Домашнее. Тёплое. И я поймал себя на простой, почти удовлетворённой мысли:
я здесь — в работе, в движении, в чужом городе.
Она там — в своей жизни, честной со мной. Без вранья. Без игр в прятки.
И это, как ни странно, давало чувство устойчивости. Тихой, взрослой уверенности, что всё идёт именно так, как мы решили.
Дни в Пекине потекли быстро и ровно. Я втянулся в ритм почти незаметно: утренние подходы, тренировки, пресс-конференции, тексты по ночам. Работа выстроилась, город перестал быть чужим, а номер в гостинице — временным убежищем между днями.
В тот вечер для журналистов устроили небольшой фуршет. Ничего особенного: бокалы, негромкая музыка, разговоры о прокатах и судействе. Мы с Андреем выпили немного — не для настроения, скорее по инерции, как это бывает после длинного рабочего дня. Без лишнего веселья, просто чтобы отпустить напряжение.
Возвращались в номер уже поздно. Андрей, не включая верхний свет, достал из сумки бутылку виски.
— По глотку? — спросил он.
— Давай, — кивнул я. — Символически. Завтра снова работа.
Мы чокнулись молча. Виски приятно обжёг горло, и комната наполнилась той самой тишиной, в которой обычно и начинаются разговоры по-настоящему.
Андрей посмотрел на меня внимательно, без шуток:
— Слушай… я смотрю, поездка в Турцию вам со Светкой явно пошла на пользу.
Я усмехнулся — спокойно, без напряжения:
— Да. Хорошую идею ты тогда подкинул.
Он сделал ещё один глоток.
— Успокоилась жена?
— Можно и так сказать, — ответил я уклончиво.
Андрей хмыкнул, покачал бутылку в руке:
— Что-то ты недоговариваешь. Мы вроде как друзья.
Я немного помолчал, глядя в окно, на огни ночного Пекина, и потом коротко, без деталей, сказал:
— Мы решили попробовать открытые отношения. Я понял, что Светланка… hotwife.
Андрей поднял брови, но без осуждения — скорее с интересом.
— Серьёзно…
Пауза.
— И она… дальше встречается с Анатолием Васильевичем?
— Да, — ответил я ровно.
— И ты оставил её одну… на три недели?
Я пожал плечами:
— Я верю ей. Мы договорились.
Он ещё секунду смотрел на меня, потом кивнул — медленно, по-мужски.
— Ну… — сказал он наконец, — это твой огород, друг. Если вы оба в этом уверены — значит, так и надо.
Он поставил бутылку на стол.
— Ладно. Пора спать. Завтра работа.
— Да, — согласился я. — Завтра снова работа.
Я уже почти проваливался в сон, когда телефон тихо завибрировал.
В номере было темно, Андрей спал, за окном Пекин жил своей ночной жизнью. Я даже не сразу понял, что это сообщение — здесь была глубокая ночь, а в Москве только поздний вечер.
Светик: «Ты спишь?»
Я улыбнулся, и набрал: «Почти. У вас ещё вечер?»
Ответ пришёл быстро, будто она держала телефон в руке.
- «Да… только села. Подумала о тебе.»
Я перевернулся на бок, удобнее устраиваясь на подушке.
- «Как ты там?» — написал я.
Небольшая пауза.
- «Нормально. Тихо. Даже непривычно без тебя.»
«Слушай… а у вас там много девушек?»
Я усмехнулся — без напряжения, спокойно.
- «Конечно есть. Работа всё-таки.»
«Но мне, если честно, кроме тебя никто не нужен.»
Ответ прилетел почти сразу: «А как же желание?»
Я немного подумал и написал так же спокойно, как сказал бы вслух: «Если совсем прижмёт — справлюсь рукой.»
Секунда тишины, потом: «Бедненький…»
Я тихо усмехнулся и спросил: «А ты?»
На этот раз пауза была длиннее.
Я уже почти решил, что она передумала отвечать, когда экран снова загорелся.
- «Меня Анатолий Васильевич зовёт в эту пятницу… в сауну.»
Я почувствовал, как сон окончательно отступает, но внутри всё оставалось спокойно.
- «Ты пойдёшь?» — спросил я.
Ответ был не сразу.
Будто она ждала именно этих слов.
- «А ты против?»
Я лежал в темноте, слушал ровное дыхание Андрея и вдруг очень ясно понял — это и есть тот самый момент доверия, о котором мы говорили.
