Только под утро — когда тело наконец предало разум и, не спрашивая разрешения, погрузилось в тяжёлый, поверхностный сон — ей приснилось, что она дома, в своей постели, на старом, удобном матрасе с запахом лавандового масла и её шампуня, и за окном — птицы, и скоро надо вставать, готовить завтрак — яичницу с ветчиной, как любит Том, и поднимать его, потому что он всегда просыпается в последний момент, и ещё нужно собрать рюкзак, — и всё это должно быть сделано до семи тридцати, иначе автобус уйдёт без него, и она уже почти встала, потянулась, и вдруг — что-то не так. Матрас — жёсткий. Холодный. Без простыни. И запах — не её, не домашний, а антисептик, бетон, страх.
Она открыла глаза. Сначала — ничего не поняла. Белые стены, гладкие, без единой трещины, как в операционной. Под самым потолком тусклая лампа, дающая не свет, а иллюзию освещения. В углах — мерцание: четыре красные точки, ритмично пульсирующие, как сердца чужих существ, следящих за каждым её вдохом. Стальная решётка — из массивных прутьев в два сантиметра толщиной.
И тогда — как лавина с горы — всё обрушилось. Не медленно, не постепенно, а сразу, одним ударом, как если бы в голову воткнули иглу и впрыснули память: микроавтобус… шокер… боль… кресло… язык сына на клиторе… член сына внутри… его сперма внутри… поза 69… его сперма на лице сына… укол в ягодицу… триммер… его глаза, когда он сбривал волосы…
Она резко села как будто ее ударило током, и повернулась к Тому.
Он лежал рядом — маленький, худой, во сне лицо его было совершенно безмятежным и спокойным. Дыхание было ровным и глубоким.
Но что-то было не так.
Эмили перевела взгляд ниже — и её словно обожгло.
Его член, казался неестественно крупным и напряжённый для его хрупкого телосложения. На нем проступала сеть синеватых вен под тонкой, натянутой кожей. Головка, полностью открытая и раздувшаяся, имела насыщенный багрово-лиловый оттенок, и на самом кончике медленно росла крупная, прозрачная капля. Она дрожала, отражая тусклый свет, готовая вот-вот скатиться по напряжённому стволу. И Эмили, с ледяным ужасом в груди, вспомнила — укол тестостерона и слова Виктора: «Чтобы его маленький дружок заработал в полную силу». И он уже был готов работать. На полную.
Раздалось шипение гидравлики — тихое, но неумолимое, как дыхание зверя, проснувшегося после короткого сна, — и массивная дверь бункера отворилась. Виктор вошёл, держа поднос: две миски с овсяной кашей — густой, с кусочками яблока и банана, посыпанной корицей, — и две чашки компота из сухофруктов, тёплого, с лёгкой кислинкой. Он поставил поднос на пол под решёткой.
Том проснулся от звука шагов — не резко, а с той тревожной, звериной настороженностью, которая теперь была в нём постоянно, как дыхание. Он сел, прижался к матери, впился пальцами в её бедро, будто она была его спасительным кругом в бушующем море.
Виктор усмехнулся — не злобно, а с той снисходительной иронией, с которой наблюдают за тщетной суетой, уже не имеющей смысла:
— Доброе утро. Надеюсь, вы хорошо отдохнули.
Эмили собрала всё, что осталось в ней после ночи, — не силы, нет, их не было, а волю, тонкую, как нить паутины, но ещё не порвавшуюся, — и, не отводя взгляда от Виктора, тихо, но чётко, с той интонацией, которую она использовала, договариваясь с директором школы, с банком, с врачом, когда дело касалось сына, сказала:
— Отпустите нас. Мы никому не скажем. У меня есть деньги — я откладывала на колледж сыну, каждый месяц, с первого дня его рождения, у меня есть счёт, я отдам вам всё. Тому надо учиться… у него завтра школа…
Виктор выслушал, не перебивая. На его губах появилась лёгкая, снисходительная улыбка
— Мне не нужны твои деньги, разве ты еще не поняла? — Сказал он, голос стал тише и одновременно твёрже. — А школа… школа… ты сама научишь его всему, что ему надо знать в жизни. Ты сама станешь его единственным учителем. Первым и последним.
Затем — без паузы, он подошёл к решётке, открыл замок, шагнул внутрь камеры и достал из-за пояса шокер — не тот, что использовал вчера, а другой: крупнее, с массивной резиновой рукоятью, с двумя медными электродами на расстоянии примерно трёх сантиметров друг от друга; он нажал на кнопку, и между электродами возникла дуга: яркая, синевато-фиолетовая, с чётким, пульсирующим треском, как миниатюрная молния, и в воздухе мгновенно запахло озоном — острым, металлическим, как после грозы.
— Для начала, — сказал он, не повышая голоса, но так, что каждое слово врезалось в тишину, как гвоздь, — ты бы занялась сыном. Посмотри — у него проблема. И у этой проблемы есть два решения: либо его член через пятнадцать секунд оказывается в твоей пизде… либо я ему поджарю яйца шокером, и ты их потом съешь в качестве завтрака. Выбор за тобой.
Он посмотрел на часы на запястье — цифровые, с чёткими цифрами:
— Время пошло.
Эмили почувствовала, что сейчас у неё начнётся истерика. Но вдруг внутри неё стало тихо. Все мысли, чувства куда-то исчезли, осталась только одна мысль - она мать, и она обязана защитить своего ребенка, и единственное, что она может сделать — это подчиниться. Каждая секунда промедления — это его боль. Каждое слово протеста — это удар током в его тело. И она поняла, что сделает это. Потому что иного выхода нет.
Она глубоко вздохнула — ровно, спокойно, как перед прыжком в воду.
И, не отводя взгляда от Виктора, что бы он видел, что она все поняла и приняла, медленно, без дрожи в голосе, произнесла:
— Том, ляг на спину.
Он лёг сразу — без вопросов, без колебаний, только взглянул на неё, и в этом взгляде было всё: страх, доверие и готовность сделать что угодно, лишь бы её не трогали.
Эмили перешагнула через его бёдра, глядя только на Виктора, потому что стоило ей опустить глаза — и она бы сорвалась, а срываться было нельзя. Рука сама нашла член сына — твёрдый, горячий, пульсирующий, — и направила в себя, пока пальцы левой руки раздвигали половые губы, открывая влажный, уже готовый вход во влагалище.
Головка упёрлась в него, и она замерла всего на секунду, чувствуя, как смазка смачивает кончик, а потом начала опускаться — медленно, очень медленно, ощущая, как член входит в неё сначала головкой, потом глубже, раздвигая стенки, заполняя. Том под ней напрягся, но не шелохнулся, и она продолжала опускаться, пока не села на него полностью, до самого основания.
Глубокий, дрожащий выдох вырвался сам — она сделала это.
Когда она опустилась на него до конца, Тома будто ударило током. Её влагалище — горячее, влажное, тесное — приняло его целиком, обхватило так плотно, что у него перехватило дыхание. Он чувствовал каждое движение её стенок, каждое сокращение — они сжимались вокруг него в ритме её пульса, и от этого по всему телу разбегались мурашки.
Его бёдра дёрнулись сами — короткий, судорожный толчок вверх, глубже в неё. Он не хотел этого, не думал об этом, просто тело откликнулось само, повинуясь инстинкту, который был сильнее любого страха.
Внутри неё было мокро, жарко, и каждое движение, каждое сокращение её мышц посылало по его члену волны такого острого, почти невыносимого удовольствия, что у него темнело в глазах. Он чувствовал, как её малые губы распластались по его лобку, влажные и мягкие, как её внутренние стенки пульсируют вокруг него, сжимаясь и разжимаясь в такт дыханию.
Он не мог думать. Только чувствовать. Только тонуть в этом жгучем, сладком, запретном ощущении, которое разрывало его изнутри.
Виктор отсчитывал: "четыре, три, два…" — и в последний миг, когда её бёдра коснулись его лобка, он одобрительно кивнул:
— Ну что ж, на этот раз вы успели.
Он смотрел на них несколько секунд — на мать, застывшую на члене сына, на Тома, прижатого к матрасу с закрытыми глазами, — и в его взгляде не было ни злобы, ни насмешки, только холодное, оценивающее удовлетворение.
— Запомните новые правила, — сказал он ровно. — Как только у Тома встаёт член, у вас есть пятнадцать секунд, чтобы он оказался в твоей пизде. Второе: член нельзя вынимать, пока он стоит. Только для смены позы.
Он перевёл взгляд на Эмили. Она сидела неподвижно, глядя куда-то сквозь него, и в её лице не было ничего — ни слёз, ни страха.
— Что сидишь? — спросил он тихо, почти ласково. — Двигайся.
Она начала двигаться, медленно, механически, как заводная кукла. Эмили приподнялась — так, что головка члена сына почти показалась из её влагалища, но не вышла до конца, — и снова опустилась, принимая его в себя до упора. Поднялась, опустилась, снова поднялась — теперь чуть быстрее, ровно настолько, чтобы не раздражать Виктора, не провоцировать, просто соответствовать ожиданиям.
Виктор наблюдал.
Какое-то время он молчал, давая им прочувствовать его взгляд. Потом заговорил — тихо, спокойно, отчего каждое слово врезалось особенно глубоко:
— Если я ещё раз услышу от тебя просьбу закрыть глаза или отвернуться — я засуну этот шокер твоему сыну в анус и нажму на кнопку. Ему будет больно, очень больно. Он будет орать и корчиться очень, очень долго, а ты будешь смотреть.
Он сделал паузу.
— Вот тебе ещё одно правило: ты не имеешь права закрываться. Твоя пизда, соски — всегда должны быть видны ему. Доступны. Открыты. Поняла?
У Эмили не было слёз. Внутри неё больше ничего не было — только холодная, мёртвая пустота, в которой билась одна мысль - он жив. Пока она двигается — он жив. Пока она открыта — он жив. Пока она молчит — он жив.
