— Мам… ты… ты такая красивая… Я тебя… я тебя так люблю… я безумно хочу тебя…
Слова, как удар током, пронзили её. Её сердце, казалось, остановилось, а потом рвануло в бешеном галопе. Пустота внутри заполнилась жгучим вихрем чувств — материнской нежностью и безумным всепоглощающим желанием.
— Том… — вырвалось у неё, она обхватила его руками, впиваясь пальцами в спину, прижимая к себе так сильно, как будто хотела вдавить его обратно в своё лоно, спрятать от всего мира. — Мой мальчик… Я тебя тоже люблю… Хочу… Как же сильно я тебя хочу…
Они смотрели друг другу прямо в глаза, и в этих взглядах была только чистая животная страсть. Она обхватила его ягодицы, впиваясь ногтями в кожу, и мощными толчками помогала ему, насаживаясь на его член с каждым движением.
— Да… да… вот так! — её голос сорвался на хриплый, надрывный шёпот, а затем на крик. — Ещё! Ещё! Сильнее! Жёстче, Том, жёстче! Еби меня! Еби свою маму!
Эмили выгнулась дугой, её ноги обхватили его талию, пятки впились ему в ягодицы, заставляя входить ещё глубже.
— Да… Да! — кричала она. — Ещё! Сильнее! Еби эту пизду! Еби пизду, которая тебя родила! Жёстче!
Её тело выгибалось в немой мольбе, влагалище судорожно сжималось вокруг его пульсирующего члена, смазка буквально выливалась из нее.
— Кончи в меня! — закричала она, её глаза блестели безумием и всепоглощающим желанием. — Кончи в свою маму! Кончи мне в матку! Я хочу тебя!
Его тело вздрогнуло в финальном, неудержимом спазме. Том с хриплым криком вогнал себя в неё, и она почувствовала, как горячая струя спермы бьёт прямо в шейку матки, наполняя её пульсирующим жаром. Её собственный оргазм накрыл её следом, как лавина, вырвав из горла долгий, сдавленный стон. Её влагалище судорожно сжималось вокруг его пульсирующего члена, выжимая последние капли, а её тело билось в конвульсиях, прижимаясь к нему в немом отчаянном единении.
Они лежали ещё некоторое время, слипшиеся, тяжело дыша, и медленно, лениво целовались — в губы, щёки, шею. Это были не поцелуи страсти, а тихие, уставшие касания, которыми два измученных тела подтверждали своё существование. Потом Том сполз вниз и, без приказа, просто по велению собственного желания, с явным наслаждением приник ртом к её пизденке. Он вылизывал её медленно, тщательно, словно изучая вкус, который стал для него одновременно и запретным, и самым желанным. Эмили закрыла глаза, погружаясь в это единственное доступное ощущение, позволяя ему отвлечь её от ледяной пустоты, намертво сковавшей её изнутри.
Наконец он закончил, поднялся и снова лёг на неё, прижимаясь всем телом. Он поцеловал её в губы, потом опустился к её груди и принялся неторопливо сосать сосок, как делал это в детстве, и это действие, такое простое и такое чудовищно извращённое, вызвало у неё комок в горле. Вдруг он поднял голову, и в его голосе прозвучала обыденная, бытовая озабоченность:
— Мам, а сколько раз мы уже?
Вопрос, прозвучавший так не вовремя, с такой детской серьёзностью, на мгновение оглушил её. Эмили вдруг поняла, что сбилась со счёта. Всё её внимание, вся её воля были направлены на выживание, на реакцию тела, на Тома — но не на этот проклятый счёт.
— Вроде… десять или двенадцать, — неуверенно выдохнула она, ощущая, как по спине пробегает холодок. — Не помню. А ты сколько помнишь?
Она посмотрела на него с внезапной, острой надеждой.
— Мам, я не считал, — чистосердечно признался Том, и в его тоне не было ни капли тревоги.
— Почему? — спросила она, и её голос прозвучал резче, чем она хотела.
— Ну… я думал, что ты считаешь, — ответил он наивно, по-детски, как мог бы сказать о домашних делах, за которое отвечает мама.
Ужас, тихий и беззвучный, начал заполнять её изнутри, вытесняя остатки тепла. Они принялись лихорадочно вспоминать, перебирая в памяти обрывки: утро, завтрак, потом… Потом началась прострация, автоматизм. Они смогли с уверенностью вспомнить только восемь.
Эмили едва заметно пошевелила бёдрами, и её половые губы, чувствительные и набухшие, коснулись тёплой плоти его члена. От этого лёгкого, скользящего прикосновения тело Тома отозвалось мгновенно — член начал оживать и наполняться кровью.
— Том, — тихо, но чётко сказала она, — давай.
Том, понимая без слов, приподнялся на локтях и начал тереться членом о её скользкие, приоткрытые губы. Лёгкие, ритмичные движения, знакомое трение — и его член снова был готов, как будто ему не требовался отдых. Без лишних слов, плавным, уверенным движением он вошёл в неё — туда, где было уже привычно, тепло и влажно, где его ждали.
Том вошёл в неё и, сделав несколько медленных, глубоких движений, наклонился к её уху:
— Мам, нам надо как-то отмечать, сколько раз мы уже поебались. А то опять забудем.
Эмили, не прерывая ритма, скользнула взглядом по их камере. Матрас. У стенки, противоположной решётке, в углу — стакан с двумя зубными щётками, тюбик зубной пасты, триммер. Рядом — бутылочка со смазкой, которую Виктор использовал при анальном сексе. Маленькая, уже ветхая тряпочка, которую он оставил ей для протирания матраса и пола. И на верхней перекладине решётки — две сложенные впитывающие пелёнки, которые она использовала во время месячных. Вот и все их пожитки.
Первая, пришедшая в голову мысль, была сразу отринута — чиркать на стенах было равносильно самоубийству — Виктор бы сразу прибил их.
Но тут в голове у неё что-то щёлкнуло. Тряпочка. Она была уже совсем ветхой, истончённой от частых стирок. Эмили протянула руку, схватила её и, помогая себе зубами, оторвала три тонкие, длинные полоски от края и связала их в одну веревочку.
— Вот, Том, смотри, — прошептала она, поднимая импровизированную веревочку перед его лицом. — Будем как индейцы. Узелковое письмо. Как только сделали — завязываем узелок.
Она положила самодельный счётчик на край матраса, чтобы он не мешал, и тут же крепко обняла сына, подстраиваясь под его ритм.
Лицо Тома просияло внезапным, безудержным восторгом. В его глазах отразилось не только облегчение, но и неподдельное восхищение.
— Мам, ты гений! — выдохнул он и, переполненный новой энергией, снова начал двигаться в ней — теперь быстрее, глубже.
Эмили вновь взяла веревочку и ловкими движениями пальцев стала завязывать узелки. Раз. Два. Три. Каждый маленький узелок был отметкой на пути от пытки к относительной безопасности. Четыре. Пять. Шесть. Учитывая два узелка, которыми были связаны полоски между собой, как раз получилось 8 узелков.
— Готово, — отрывисто сказала она, снова откладывая верёвочку в изголовье. Она обхватила Тома руками, прижала к себе, ощущая, как его потное тело сливается с её. — Теперь, малыш, нам надо ещё минимум семь раз. До конца дня. Моя пизденка готова. Работаем.
Том, задыхаясь, прижал лоб к её плечу, его движения стали ещё более целеустремлёнными, яростными.
— Мам, — прошептал он в такт толчкам, и в его голосе, срывающемся от напряжения, снова прозвучала та самая детская, безудержная восторженность, — у тебя самая красивая пизденка на свете.
Эмили улыбнулась, и её голос неожиданно для неё самой стал низким и в нём появилась хриплая нотка, выдавшая внезапную волну возбуждения:
— А откуда ты знаешь, что она самая красивая? Ты что, другие видел?
Том вжался в неё сильнее, его толчки стали глубже, словно он хотел физически доказать свою правоту.
— Да, мам.
— А где? — выдохнула она, её пальцы впились в его спину.
— Ну… в интернете. Я смотрел. Но такую, как у тебя, не видел.
Слова повисли в воздухе на секунду, не сразу долетев до её сознания. Она поцеловала его, глубоко и жадно, а потом оторвалась, чтобы взглянуть ему в глаза.
— Как это, ты смотрел в интернете и… сравнивал с моей? Ты что, видел мою… ну… до всего этого?
— Да, мам, — прошептал он, и его лицо залила краска смущения, смешанного с тем же диким возбуждением, что начало разгораться и в ней.
Внутри Эмили что-то перевернулось — клубок стыда, материнского ужаса и внезапного, обжигающего возбуждения:
— И как это ты умудрился?
— Помнишь, — начал Том, — год назад, ты пришла со дня рождения подруги. Сказала, что тебе надо освежиться, я пошёл к себе. А когда зашёл в гостиную… ты лежала на диване на боку, поджав ноги, как всегда, и смотрела телевизор. На тебе был… тот коротенький халатик, купальный. Он задрался, и… попа была видна, и… пизденка.
Эмили вспомнила тот вечер во всех деталях. Пару бокалов вина после долгого перерыва, лёгкое, приятное головокружение. Она пошла в душ и только там обнаружила, что её привычный, плотный халат лежит в корзине для стирки. Недолго думая, накинула старый, короткий пляжный, из тонкой, почти прозрачной ткани. Вернувшись в гостиную, она решила прилечь, пока голова немного не прояснится, и почти сразу погрузилась в полудрёму. Смутный скрип двери, ощущение прохладного воздуха на коже… Она лишь смутно осознала, что подол задрался, и резко села, натягивая ткань. Том что-то буркнул себе под нос и тут же скрылся на кухне. Она надеялась, что он ничего не разглядел.
Теперь же эта надежда рухнула, и на её место пришла волна сумасшедшего, запретного возбуждения.
— И что… — её голос оборвался, она прикусила губу, — что ты увидел?
Том, смущаясь и дрожа от нахлынувших воспоминаний, выпалил:
