Он смотрел на неё — и не мог отвести взгляд. Это было сильнее него, сильнее страха, сильнее всего, что случилось за эти часы. Она сидела, поджав колени к груди, обхватив ноги руками. Её лицо — тонкие, выдающиеся скулы, зелёные глаза, ставшие от слёз ещё ярче, густые чёрные волосы, спутанные, но всё равно блестящие. Её грудь, прижатая к коленям, поднималась и опускалась с каждым вздохом. Её кожа, бледная, с синяками на запястьях, казалась такой беззащитной. Её ноги, стройные, с аккуратными ступнями, были напряжены. Она держалась. Она была его мамой. И она была самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри него что-то неуловимо меняется, хотя сам он ещё не мог понять, что именно.
И вдруг Том тихо, почти шёпотом, спросил:
— Мам… они найдут нас?
Эмили медленно повернула голову и посмотрела сыну прямо в глаза и улыбнулась — той самой улыбкой, которой улыбалась ему по утрам, когда будила в школу, встречала его из школы, желала спокойной ночи. Её голос был полон веры и убеждённости. Тогда как она сама отчаянно нуждалась в том, чтобы кто-то сказал эти слова ей самой.
— Да, солнышко. Тётя Клэр и дядя Марк приложат все усилия, чтобы найти нас.
Они сидели молча. Долго. Время здесь будто потеряло смысл — не текло, а стояло на месте густой, вязкой массой.
Эмили обвела взглядом нишу: бетонные стены, стальная решётка, красный глазок камеры в углу под потолком. Воздух был на удивление чистым и свежим, было слышно, как работает система вентиляции. Виктор включил обогрев, было тепло, даже немного жарковато.
Том сидел рядом, поджав ноги, уставившись в одну точку на полу. Его дыхание выровнялось, но пальцы всё ещё нервно теребили край матраса.
— Ты как? — спросила она тихо.
— Не знаю. — Он помолчал. — А ты?
— Ну я более-менее.
Она протянула руку и осторожно коснулась его плеча. Он не отстранился. Тогда она придвинулась ближе и обняла его — просто прижала к себе, как делала тысячу раз до этого кошмара. Том уткнулся лицом ей в шею, и она почувствовала, как он мелко дрожит.
Её взгляд скользнул вниз и невольно задержался. Член Тома был уже заметно напряжён. Эмили отвела глаза. Она смотрела на стену, на решётку, куда угодно, только не туда. Она всё так же обнимала сына, машинально гладя его по спине.
— Мам, — прошептал он вдруг, не поднимая головы.
— Что, солнышко?
— Мы… мы точно выберемся?
Она сглотнула комок в горле.
— Обязательно. Я обещаю!
Она продолжала гладить его по спине, чувствуя пальцами каждый позвонок, каждую напряженную мышцу в его худом теле. Эмили смотрела в потолок, на красные точки камер, висевших под потолком, и думала: сколько ещё таких обещаний у неё осталось?
— Мам… мне надо… — тихо, едва слышно сказал Том.
Она кивнула.
— Иди.
Он подошёл к унитазу, сел на корточки — не как взрослый, а как маленький мальчик — и помочился. Звук был громким, отчётливым, как всегда, в замкнутом пространстве.
Потом пришел черед Эмили. Она встала, подошла к тому же месту, медленно опустилась на корточки.
— Том… отвернись, пожалуйста…
Закончив, она ещё несколько секунд сидела неподвижно, смотря в одну точку. Затем, заставив себя подняться, на ватных ногах подошла к сыну и молча положила руку ему на плечо.
— Том… нам надо помыться.
Он посмотрел на неё.
— Зачем?
— Потому что мы не должны запускать себя. Потому что грязь — это слабость. А мы обязаны быть сильными. Обязаны выжить.
Она замолчала на мгновение, встретившись с его взглядом, и добавила тише, почти про себя, но так, что он услышал:
— Потому что я хочу смыть с себя его.
Они подошли к крану — узкой, вмурованной в стену трубе с блестящим хромированным носиком. Вода хлынула — прохладная, но не ледяная. Эмили первой подставила руки. Потом — лицо. Волосы. Пригнулась, пустила струю по плечам, по спине, по бёдрам — без остановки, будто смывала не только пот и сперму, но и саму память о том, что было.
Потом настала очередь Тома.
Эмили взяла его за плечи, развернула спиной к себе и подвела под струю. Вода побежала по его худым лопаткам, по позвонкам, которые теперь выпирали сильнее обычного.
— Наклони голову.
Он послушно согнулся. Она провела ладонями по его мокрой голове, взъерошила его черные волосы, массируя кожу головы — точно так же делала это дома, когда купала его, когда он был совсем маленьким.
— Умой лицо, — сказала она, продолжая мыть ему голову.
Том зачерпнул воду в ладони, плеснул в лицо, растёр. Потом ещё раз, смывая остатки слёз, размазанные по щекам.
— А теперь выпрямись и стой так. Я помою спину.
Он выпрямился. Она провела ладонями по его плечам, вниз по лопаткам, вдоль позвоночника до самой поясницы, с усилием растирая кожу, будто могла стереть память о том, что случилось.
Она закончила со спиной.
— Повернись, — сказала она.
Том послушно развернулся лицом к ней. Глаза опущены в пол, руки висят вдоль тела. Вода стекала по его впалой груди, по худому животу.
Эмили намочила ладони и провела ими по его плечам. Потом по груди — маленькой, ещё мальчишеской, с тёмными кружками сосков, съёжившихся от холода и воды. Том вздрогнул, когда её пальцы коснулись их, но она не обратила внимания.
Руки скользнули ниже, к животу. Здесь кожа была нежнее, и она нажимала осторожнее, ведя ладонями от рёбер к паху. Том задержал дыхание, когда её пальцы коснулись его лобка.
Она не остановилась. Ладонь легла на его бёдра, большие пальцы прошлись по выступающим тазовым косточкам, а потом её руки спустились ниже.
Член, ещё минуту назад расслабленный, начал меняться. Сначала просто потяжелел, отклонился от тела — ещё не твёрдый, но уже набухший, налившийся кровью.
— Подойди ближе, — сказала она тихо, и сама чуть потянула его за бедро, подставляя под струю.
Вода ударила по его члену — прохладная, но он даже не вздрогнул. Стоял, зажмурившись, позволяя делать с собой всё.
Рука Эмили скользнула ниже, к основанию. Там, где член переходит в мошонку, кожа особенно нежная, тонкая, горячая. Эмили провела пальцами по этому месту — тщательно, методично, смывая пот, свою смазку, липкие следы всего, что было. Потом она перешла к мошонке и почувствовала, как его яички подтягиваются вверх от её прикосновения. Вода текла по её руке. Она промыла каждую складочку, каждый миллиметр. Потому что это надо было сделать.
Наконец она взялась за сам член. Пальцы сомкнулись вокруг него, и она повела рукой от основания к головке, тщательно промывая ствол под струёй воды. Осторожно оттянув крайнюю плоть, Эмили промыла под ней — под венчиком, у самой головки, — смывая всё, что могло там скопиться.
Она держала его под струёй ещё несколько секунд, пока не убедилась, что чисто. Потом отпустила. Плоть скользнула обратно, закрывая головку.
— Всё, — сказала она. Голос сел, но она справилась. — Чисто.
Она выпрямилась, отступила на шаг, позволяя воде стечь с них обоих.
Том не двигался. Стоял, опустив голову, мокрый, худой, беззащитный. Его член ещё не опал до конца — всё ещё чуть приподнят, набухший, но она уже не смотрела туда.
Она смотрела ему в лицо.
— Иди сюда, — сказала она тихо.
Он поднял на неё глаза — растерянные, мокрые не только от воды.
Она шагнула к нему и обняла. Просто прижала к себе, как прижимала тысячи раз до этого кошмара. Его голова уткнулась ей в плечо, руки несмело легли на её талию. Она чувствовала, как он дрожит — мелко, часто, всем телом.
— Всё хорошо, — прошептала она ему в мокрые волосы. — Всё хорошо, солнышко. Я здесь.
Она не знала, верит ли сама в эти слова. Но он должен был их слышать.
Они стояли так долго. Потом она отстранилась чуть-чуть, заглянула ему в лицо, вытерла большим пальцем воду с его щеки — или слезу, уже не разобрать.
— Пойдём, — сказала она. — Надо лечь. Отдохнуть.
Она взяла его за руку и повела к матрасу. Он послушно шёл за ней, как ходил в детстве, когда она вела его из ванной в комнату — уставшего, сонного, чистого.
Они легли рядом на холодный матрас. Эмили накрыла его своей рукой, притянула ближе. Том свернулся калачиком, уткнулся лицом ей в бок.
— Мам, — прошептал он в темноту.
— Что, солнышко?
— Не уходи.
Она прижала его крепче.
— Я никуда не уйду, сынок. Я здесь. Всегда буду здесь. — Она даже и не догадывалась, насколько эти слова окажутся пророческими.
Красная точка камеры мигала в углу, но они уже не смотрели на неё.
Сон не шёл к ним — несмотря на усталость, несмотря на боль в мышцах, несмотря на то что тела их ныли от часов в одной позе, от холодной воды, от ударов шокером. Эмили лежала, смотрела в потолок, и снова, и снова прокручивала в голове каждую секунду того вечера: как она "посмотрела" на его микроавтобус и подумала — "надёжный", как она "поверила" его голосу — "тёплому, спокойному", как она "сама вошла в услужливо открытую дверь". Миллионы если, если, если. Она думала — "если бы я просто доехала до первой заправки, Том же сказал, что может потерпеть", "если бы я сказала — нет, спасибо", "если бы не стояла тупо у машины, а отошла бы в сторону и там бы появилась связь" — но каждое "если бы" разбивалась о реальность, как волна о камень - они уже здесь, под землей, в бетонном мешке.
