Её голос стал тише, но в нём появилась странная, уважительная нотка.
— Виктор осуществил свою мечту. Он построил этот бункер. Продумал каждую мелочь — от вентиляции до этих пробочек. Он создал всё это сам. Он сам себе дал право поступать так, как хочет. В его мире — он король. А королям не нужно разрешение. Они просто берут то, что хотят.
Она замолчала на мгновение, собираясь с мыслями, и в этой тишине её бёдра всё так же ровно, ритмично поднимались навстречу его движению вниз, удерживая его член глубоко внутри себя — тёплое, пульсирующее напоминание о том, что они вместе, они живы.
— А справедливость… — продолжила Эмили, и её голос стал суше, холоднее, в нём прорезались металлические нотки. — Знаешь, из того мира, где все так любят рассуждать про справедливость, нас просто отправили на утилизацию. Без лишних вопросов.
Она смотрела в потолок, на камеры, но видела совсем другое.
— Моя родная сестрёнка Клэр, с её муженьком-адвокатом, — она произнесла это с такой горькой, ледяной усмешкой, что Том невольно поёжился, — они написали в некрологе, что я — алкоголичка, села пьяная за руль и убила нас обоих. Им было так удобно. Они получили страховку — почти миллион долларов. И теперь, наверное, продают наш дом и даже не вспоминают наши имена.
Её рука продолжала гладить его по голове, но движения стали механическими, словно она говорила о чём-то далёком и неважном.
— Полицейским было лень отрывать жирные задницы от кресел. Они поверили, что тела в машине — наши. И дело закрыли. Быстро, чисто, без лишних вопросов. Экспертизу делать не стали — родственники же отказались. Все довольны, все счастливы. Никто не искал нас. Никто не спрашивал, куда мы делись. Всем было плевать.
Она замолчала на мгновение, и в этом молчании было больше горечи, чем в любых словах.
— Справедливости нет, малыш. Там, наверху, — она кивнула куда-то в сторону потолка, — куча рассуждений о правах, о морали, о том, что правильно, а что нет. А на деле — просто лицемерные, жирные, самодовольные ублюдки, которые думают только о своей шкуре и своих деньгах.
Её голос стал тише, но твёрже.
— А здесь… здесь хотя бы есть чёткие правила. И нет лжи. Он не притворяется нашим другом. Он не обещает, что всё будет хорошо. Он просто берёт то, что хочет. И мы знаем цену за каждый прожитый день. И это работает, Том. Это честно. Жестоко, да, но честно.
Она прижала его голову к своей груди, туда, где ровно и сильно билось сердце.
— А те, кто должен был нас искать, кто клялся, что любит нас… — она сглотнула, и в её голосе на секунду дрогнула боль, но она тут же задавила её. — Они предали нас так легко, будто выкинули мусорное ведро. Виктор хотя бы честно признаёт, что мы для него — секс-игрушки. А для них мы были даже не людьми. Просто цифрами в страховой квитанции. Они предали нас ещё до того, как Виктор впервые прикоснулся к нам. Они просто похоронили нас заживо, даже не моргнув глазом.
Том долго молчал, переваривая её слова. Его дыхание постепенно выровнялось, тело перестало вздрагивать. Он всё ещё был внутри неё, чувствовал, как её внутренние мышцы мягко, ритмично сжимаются, посылая по телу волны странного, успокаивающего тепла. Но в голосе, когда он заговорил, снова прорезалась та детская, обидчивая нотка, которая, казалось, уже умерла в нём.
— Мам, — прошептал он, уткнувшись носом в её шею. — Я знаю, что ты скажешь дальше.
Пауза. Он сглотнул.
— Скоро ты скажешь, что мы должны быть благодарны ему. — Его голос дрогнул, но он продолжил, с каким-то отчаянным вызовом. — За то, что кормит. За то, что не бьёт просто так, без причины. За то, что не пытает каждый день. За то, что не убил нас в первую же ночь. За то, что дал нам время подготовиться. Привыкнуть. Научиться принимать его член во все дырочки.
Он всхлипнул, но в этом всхлипе было больше злости, чем боли.
— Ты ещё скажи, что у него есть право делать с нами всё, что он захочет. Что мы заслужили это. Что так и надо. Что это справедливо.
Он уткнулся лицом в её шею, но не для того, чтобы спрятаться, а чтобы не видеть её глаз, в которых он боялся прочесть подтверждение.
Эмили молчала несколько долгих секунд, её рука продолжала гладить его по голове, но теперь в этом движении чувствовалась какая-то новая, тяжёлая задумчивость. Когда она заговорила, голос её был тихим, ровным, почти безэмоциональным — как у врача, сообщающего неизбежный диагноз.
— Ты прав, малыш, — сказала она наконец. — Именно это я и скажу. Просто, потому что по-другому мы не выживем.
Она прижала его голову крепче, чувствуя, как он замер в ожидании.
— Знаешь, малыш, мы не можем ненавидеть его каждый день. — Она сделала паузу. — Ненависть — это огонь, который жжёт изнутри. Если мы будем гореть им каждую секунду — мы просто сгорим. Мы не сможем смотреть на него спокойно. Мы будем вздрагивать, когда он подходит. Сжиматься, когда он прикасается. Наши глаза будут выдавать нас.
Она взяла его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя.
— А он увидит это. Он поймёт, что мы не приняли правила. Что мы сопротивляемся внутри, даже если мы будем всё делать правильно. И тогда мы перестанем быть для него идеальными игрушками. А что произойдет дальше, ты прекрасно знаешь.
Она замолчала на мгновение, и в тишине было слышно только их дыхание и ровный гул вентиляции.
— Поэтому мы должны ценить то, что у нас есть. И за это — да, быть благодарными. Потому что этого могло и не быть. И я уже тысячу раз уже говорила тебе, какой у нас выбор. И не надо, слышишь, не надо сравнивать свои детские фантазии о справедливости с реальностью.
Она замолчала на мгновение, а когда заговорила снова, в её голосе появилась та самая металлическая, ледяная нотка, от которой Тому всегда становилось не по себе.
— Право? — переспросила она. — А я тебя спрошу: а кто отнимет у него это право? Кто осудит его? Нас нет. Нас даже не похоронили, нас утилизировали, как мусор. В том мире, наверху, мы уже мертвы. Наши имена вычеркнуты. Для всех — мы даже не просто исчезли, а нас как будто и не существовало вовсе.
— Он охотник. Мы — его добыча, — продолжала Эмили, и в её голосе появилась странная, отстранённая убеждённость. — А когда охотник поймал зверя, он может делать с ним всё, что захочет. Может съесть. Может содрать шкуру и повесить на стену как трофей. Может продать. Может отдать в зоопарк, где его будут показывать на потеху посетителям.
Эмили повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза.
— Так что да. У него есть это право. Право сильного. Единственное право, которое работает в этом мире по-настоящему.
Том шмыгнул носом, уткнувшись лбом в её ключицу, и пробормотал тихо, почти неслышно:
— Мам… Мам, но это же нечестно…
В его голосе уже не было той отчаянной, рвущейся наружу ярости, что звучала минуту назад. Не было протеста. Не было требования справедливости. Был только растерянный, детский вопрос — такой, с каким ребёнок приходит к матери, когда его несправедливо наказали
И в этом тихом, безвольном «нечестно» Эмили услышала принятие. Не согласие, но признание реальности такой, какая она есть. Без иллюзий. Без надежды на чудо.
— Нечестно, — повторила Эмили за ним, и в её голосе появилась горькая усмешка. — Да, малыш. В том мире, где мы жили, все постоянно говорили о справедливости. О правах человека. О том, что можно делать, а что нельзя. О морали, о совести, о том, как надо поступать правильно.
Она горько усмехнулась, глядя в бетонный потолок.
— А как представилась возможность — нас выкинули как мусор. Даже не задумались.
Её рука, лежавшая на спине Тома, медленно скользнула вниз, к пояснице, потом ниже, к ягодицам. Легко, почти невесомо, пальцы прошлись по ложбинке, по горячей, влажной коже.
— А здесь, где мы сейчас, — продолжила она, и в голосе её появилась странная, спокойная убеждённость, — здесь как раз всё честно. Виктор сразу, с первого дня, сказал нам, для чего мы здесь. Никакой лжи, никаких обещаний, никакой фальши. Просто секс-игрушки. Просто дырочки для ебли.
Её палец нашёл его анус — расслабленный, припухший, влажный после всего. Она коснулась его кончиком пальца, погладила по краю, массируя круговыми движениями.
— Ты же сам слышал, как он сказал: «Скоро все ваши дырочки заработают в полную силу». Он не обманывал нас. Он просто берёт то, что хочет, и кормит нас за это. Это и есть справедливость. Простая и понятная. Без лицемерия.
Её палец медленно, плавно вошёл внутрь — на одну фалангу, на две. Она чувствовала, как его тело вздрагивает, как внутренние мышцы сжимаются вокруг её пальца, но в этом сжатии уже не было сопротивления, только рефлекс. Она начала двигать пальцем — медленно, ритмично, вставляя и вынимая, вставляя и вынимая, как будто продолжая тот урок, который начала сегодня.
— Это честная сделка, малыш. — Голос Эмили стал ниже, в нём появилась та тягучая, тёмная интонация, которую Том уже научился узнавать. Её палец продолжал медленно двигаться внутри него, растягивая, дразня, напоминая. — Виктор не обещал нам свободу. Не обещал, что когда-нибудь отпустит. Он с первого дня сказал нам прямо: «Вы здесь, чтобы вас ебали. Чтобы все ваши дырочки работали в полную силу». Никакой лжи, никаких надежд — просто правда.
Она приподняла бёдра, чуть глубже принимая его член, и тихо выдохнула.
