«Уважаемая г-жа Хендерсон!
Настоящим подтверждаем получение полного пакета документов, включая:
1. Официальные свидетельства о смерти (№887–2024) на Эмили Росс и Томаса Росс, выданные Окружным управлением коронера на основании акта о несчастном случае.
2. Заключение судмедэксперта о причинах гибели.
3. Копию нотариально заверенного отказа от дальнейшей ДНК-экспертизы и закрытия дела со стороны ближайших родственников (ваша подпись и подпись г-на Марка Хендерсона).
На основании предоставленных документов и в соответствии с п. 4.7 договора страхования жизни №H-887-2022, страховая выплата по случаю смерти застрахованных лиц в размере $850,000 (восемьсот пятьдесят тысяч долларов) признана обоснованной и в полном объёме переведена на указанный вами счёт (последние 4 цифры: 4978).
Дело № SR-887 закрыто.
С уважением,
Отдел урегулирования убытков,
«Сентрал-Гарант».
Копия: М. Хендерсон, эсквайр.
Дата: 24 ноября 2024
Лист пятый: Скан бланка коронера.
На основании заключения судмедэксперта и нотариально заверенного заявления ближайших родственников (К. Хендерсон, М. Хендерсон) об отказе от проведения ДНК-тестирования, расследование инцидента № 2024-11-20-887 (гибель Э. и Т. Росс) прекращено. Дело закрыто.
Дата: 23 ноября 2024. Подпись: Коронер.
Виктор стоял, скрестив руки на груди, и с лёгкой, самодовольной улыбкой наблюдал, как дрожащие пальцы Эмили скользят по бумагам, будто пытаясь найти в них хоть какой-то намек, что это не правда, хоть какой-то намек на ошибку.
— Сложнее всего, знаешь ли, было достать вот это, — он кивнул в сторону предпоследнего листа, — уведомление от «Сентрал-Гарант». Страховщики — народ щепетильный, конфиденциальность, понимаешь ли. Но, как видишь, ничего невозможного нет.
Эмили не заплакала, потому что она уже была готова к этому после некролога, напечатанного в газете, после фальшивых слов Клэр о том, что они будут помнить их всегда, после лицемерных слов Марка об уроке, тем кто садится пьяным за руль, после всего, что она успела понять о предательстве. Но то, что сделали Клэр и Марк, не укладывалось в сознании. Клэр была её младшей сестрой, с которой она делила комнату в детстве, спала под одним одеялом во время грозы, которая в десять лет, держа её за руку, шептала, что они сегодня пойдут к Дэну Миллеру и скажут, что хотят быть его подружками, в двенадцать лет воровала её духи, надевала её туфли на шпильках и танцевала перед зеркалом, повторяя, что они будут знаменитыми, как Стюарт, только они — Росс. И именно эта Клэр подписала отказ от генетической экспертизы, именно эта Клэр даже не захотела заплатить за участок на кладбище, именно эта Клэр получила выплату по страховку за их с Томом смерть.
Эмили закрыла папку, протянула её Виктору — твёрдо, без дрожи, как подают документы в суд, — и сказала, голос был тихим, без срывов, как приговор, вынесенный самой себе:
— Пожалуйста… прошу… забери это.
Виктор взял папку, и снова потрепал её по голове.
— Знаешь, твои родственнички — они просто… класс, я, как бы это сказать, восхищаюсь ими. Мало того, что за тебя и твоего сыночка они получили восемьсот пятьдесят тысяч по страховке, так ведь дом твой, я слышал, уже выставили на продажу. Скоро и его с молотка пустят. Прекрасная инвестиция, ничего не скажешь.
Виктор присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, она продолжала сидеть на лице Тома. Его голос стал почти заговорщическим, доверительным.
— Но вот что самое ироничное, милая. Твоя сестренка получит больше ляма на вашей смерти, а потратить пару тысяч на хотя бы самое захудалое захоронение — не захотела. Экономия, понимаешь ли. Так что ваш прах — ну, то, что выдали за него, — просто зароют в общей яме с другими невостребованными. И от вас не останется даже и следа. А сверху, для красоты… посадят цветочки. Петуньи какие-нибудь.
Он запер решётку, кивнул на поднос и добавил, не повышая голоса:
— Поешьте, а то тосты и какао остынут… и вам есть чем заняться сегодня.
Виктор вышел, тяжеленная дверь бункера заняла свое место, отрезая мать и сына от мира, так подло и низко предавшего их.
Эмили медленно, с трудом поднялась с лица сына. Её тело было тяжёлым, будто налитым свинцом.
— Давай поедим, — сказала она, её голос был пустым, как эхо в колодце.
Они ели механически, не глядя друг на друга. Омлет был идеально приготовлен, но он казался безвкусным, как бумага. Они запихивали в себя еду не из голода, а потому, что это был приказ.
Когда поднос опустел, Эмили отодвинула его и притянула Тома к себе, обняла его, прижала к своей обнажённой груди, где ещё отдавалась боль от пальцев Виктора. Его тело было тёплым, живым, единственной реальной вещью во всём этом кошмаре.
— Войди в меня, — прошептала она ему. — Ты мне нужен. Сейчас. Прямо сейчас.
Том повалил её на спину на матрас. Он вошёл в неё сразу на всю длину, и они начали двигаться. Это не было любовью или даже сексом в прежнем понимании. Это был ритуал. Единственный известный им способ заявить — мы ещё здесь, мы ещё чувствуем, мы существуем.
Ритм установился, тяжёлый и монотонный. И тогда Том спросил, уткнувшись лицом в её шею:
— Мам… они нас похоронили?
Эмили закрыла глаза. Она видела перед собой не лицо сына, а ту коробку из прессованной стружки в грязном секторе Z-89.
— Да, малыш, — выдохнула она, и в её голосе не было ничего, кроме усталой, беспросветной грусти. — Кремировали чужие трупы и отправили… наш прах, то есть то, что сочли за нас, на утилизацию. В общую яму. Просто как мусор. А тётя Клэр… твоя тётя… получила выплату по страховке… за нас. Очень большие деньги. И продаёт наш дом. Наш дом, Том.
Он на мгновение замер внутри неё, его дыхание стало прерывистым. Тому захотелось расплакаться, но он сдержался и снова начал двигаться, еще сильнее, отчаяннее, будто пытаясь стереть эту правду, забыть.
— И что… что нам теперь делать? — его голос сорвался на шёпот, полный детского недоумения перед непостижимой жестокостью мира.
Эмили открыла глаза. Она смотрела на потолок, на тусклую лампу за решёткой. Потом опустила взгляд вниз - их матрас весь в пятнах от смазки, спермы и пота. Она больше не видела выхода от сюда.
— Просто ебаться, — ответила она тихо. — Это всё, что нам теперь осталось.
И они продолжали. Не для удовольствия. Не из-за нормы. А потому, что в этом животном акте было хоть какое-то подобие цели, хоть какое-то доказательство того, что они все ещё могут хоть что-то делать сами. Хоть что-то.
И тут пришло осознание. Вроде бы Эмили уже всё и так знала. Да, признали мёртвыми. Да, похоронят. Она даже смирилась с этим. Смирилась, как смиряются с диагнозом неизлечимой болезни.
Но то, что Клэр не просто согласилась с этой смертью, а утилизировала её и Тома — добило её окончательно. Просто сдала их на утилизацию, как отработанную батарейку, как мусор. Получалось, что они с Томом не просто умерли. Они оказались грязью, от которой надо было поскорее избавиться.
И тогда до неё дошла простая, банальная и от этого ещё более чудовищная правда. Клэр просто не хотела ждать. Не хотела расследований, лишней мороки, неопределённости. Всё, чего она хотела — получить страховую выплату за погибших родственников и продать их дом. И сделать это как можно быстрее. А чтобы всё прошло гладко, нужно было поскорее закрыть дело, кремировать останки и забыть. Выбросить их из памяти. Сделать вид, будто их и не было.
Эмили погрузилась в оцепенение, ее сознание как будто отделилось от тела, уплыло куда-то в ледяную пустоту. Тело двигалось на автомате, выполняя план — пятнадцать раз до вечера. Оно садилось, ложилось, раздвигало ноги, Том входил в него, они двигались, он кончал, вылизывал. Цикл повторялся. Всё происходило где-то далеко и не с ней. Её сознание было там, в том заброшенном ангаре с табличкой «Утилизация», среди таких же коробок с людьми, которых мир с облегчением вычеркнул.
Том тоже ощущал какую-то внутреннюю пустоту, как будто из него высосали всю жизнь и осталась лишь одна оболочка, которая функционировала по одним лишь ей известным правилам.
Глава 15. Бойся своих желаний.
Но их тела жили своей жизнью: смазка выделялась, клитор набухал, член наполнялся кровью, влагалище принимало его. С каждым движением члена Тома в ее влагалище, с каждым прикосновением языка Тома к её клитору, в них — помимо их воли, начинало пробуждаться желание. Сначала едва заметное — легкая дрожь в основании живота, учащение пульса, прилив крови, знакомое набухание, предательская влага, облегчающая движение. Их тела помнили удовольствие. Им было не до праха в коробке, не до слов в некрологе, им было нужно это.
И вот, когда Том, закусив губу, ритмично входил в неё, его взгляд, обычно устремлённый в сторону или в пол, вдруг задержался на её лице. На этих резких, выдающихся скулах, которые придавали ей всегда такой гордый вид. На длинных чёрных волосах, растрёпанных и прилипших к вискам. На тонкой шее, где пульсировала венка. На аккуратных, хрупких плечиках и тонких красивых руках, беспомощно лежавших по бокам. Его взгляд скользнул ниже — на небольшую, но упругую грудь, качающуюся в такт его толчкам, на плоский животик. И это была его мама, его член прямо сейчас находился в ней.
И эта мысль, накрыла его волной, смывшей всё — ступор, оцепенение, отрешённость. Всё, что осталось — это она и дикое, всепоглощающее желание обладать ей. Он наклонился к её уху прошептал, задыхаясь, от нахлынувшего чувства:
