— Я… не могу… — выдавил он.
Тогда Эмили заговорила. Не повышая голоса, монотонно, выкладывая перед ним голые, страшные факты их нового существования, как раскладывают инструменты для пытки.
— Если ты не сделаешь это, Том, он придет. Он возьмет шокер. И ударит тебя. По яйцам. Не один раз. Столько раз, сколько волосков он найдет на мне. Ты помнишь, как это было? Как сводит всё тело? Как хочется кричать, а не получается?
Она видела, как он вздрагивает, как его лицо белеет. Она продолжала, безжалостно.
— А потом он ударит меня. По клитору. По самой чувствительной точке. И будет бить, и бить, пока мы не потеряем сознание от боли. А потом очнемся — и он начнет снова. Потому что он не позволит нам умереть, Том. Он не даст нам такой роскоши. Он будет нас пытать. Долго. Мучительно. Дни, может быть, недели. До тех пор, пока мы сами не будем умолять его позволить нам выполнить то, что он приказал. Но тогда будет уже поздно. Тогда он уже получит то, что хочет — нашу боль, наши крики и мольбы.
Голос её сорвался, но она, пересилив спазм, заставила себя выдохнуть и зашептала:
— Пожалуйста, сынок. Пожалуйста. Я умоляю тебя. Давай просто сделаем то, что он сказал. Сейчас. Пока он не вернулся. Пока у нас ещё есть этот маленький, ужасный выбор. Пожалуйста, Том. Пожалуйста, возьми и побрей меня. Чтобы он не сделал с тобой того, чего я не переживу.
Слёзы текли по её щекам. Она не пыталась их смахнуть. Она просто лежала, раскрытая, голая и сломленная, и смотрела на сына взглядом, в котором смешались бездонная любовь, смертельный стыд и мольба о спасении через самое страшное падение.
Её слова, холодные и безжалостные, наконец дошли до его сознания, и Том вдруг увидел это как будто это происходит прямо сейчас перед его глазами. Он увидел себя, лежащего на бетонном полу, голого, скорчившегося. Увидел, как Виктор прижимает шокер к его яичкам, как синяя дуга впивается в кожу, как его собственное тело выгибается дугой, мышцы сводит судорогой, а из горла вырывается крик — нечеловеческий, хриплый, бесконечный. И следом — крик мамы. Её голос, срывающийся в визг, когда она смотрит на это и не может ничего сделать. Это было реально, осязаемо. Уже почти случилось.
Его пальцы сжали триммер так, что костяшки пальцев побелели. Он едва заметно кивнул, а потом перевёл взгляд на маму.
Она лежала на спине. Колени были согнуты и широко разведены в стороны, ступни упирались в матрас. Её тело было полностью открыто ему. Тёмные волосы разметались по серой, слегка потертой ткани, грудь вздымалась от частого, прерывистого дыхания. Но его взгляд приковало другое — то место между её бёдер, которое он должен был сейчас брить.
Малые половые губы выдавались из больших мягкими, алыми складками, похожими на влажные лепестки неведомого цветка. Они набухли и слегка дрожали в такт её дыханию, чуть приоткрывая узкую, тёмно-розовую щелку. В глубине этой щелки влажно блестело. Он видел каждую складочку, каждый изгиб. Это было то же самое место, которого он касался губами всего пару часов назад, когда Виктор заставил его лизать её.
И вместо того, чтобы в ужасе отшатнуться, вместо тошноты или стыда, он вдруг ощутил странное, незнакомое тепло. Оно разлилось где-то глубоко внизу живота, тягучее и тяжёлое. Сердце забилось быстрее, но не от страха. Это было другое. Тело предательски откликалось на то, что видели глаза, само по себе, без спроса, без разрешения.
Том щёлкнул кнопкой. Триммер загудел — простой, будничный звук, который теперь означал, что отступления нет. Он поднёс жужжащую головку к её лобку и замер в сантиметре от него, его рука дрожала.
— Как… — его голос сорвался на хрип, — как это делать, мам?
Эмили закрыла глаза. Каждое слово, которое ей предстояло произнести, обжигало горло, прежде чем сорваться с губ. Но она взяла себя в руки и заговорила ровно, спокойно, как врач на консультации.
— Сначала лобок. Натяни кожу левой рукой. Проводи тримером против роста волос короткими движениями. Не дави.
Она чувствовала, как дрожащие пальцы её сына коснулись её кожи немного выше лобка и натянули её — неумело, слишком сильно, но она ничего не сказала. Потом прикосновение металла — холодное. Лёгкое щекотание, и ровный гул триммера, срезающего первые волоски. Он водил триммером медленно, сосредоточенно, и от этой детской старательности у неё сжималось сердце.
— Теперь… ниже. Промежность. — Она раздвинула ноги чуть шире. — Здесь кожа тонкая. Будь осторожнее. Точно так же — натяни и брей.
Он послушно опустил триммер ниже. Жужжание теперь было прямо у её вульвы, и вибрация расходилась по её промежности, странным эхом отзываясь где-то глубоко внутри.
— Внутреннюю поверхность больших губ тоже, — монотонно прошептала Эмили, уставившись в потолок. — Там тоже есть.
Он кивнул, хотя она не видела. Он раздвинул большие губы шире, обнажая их внутреннюю, более светлую сторону. Там волосы росли реже, но были такие же тёмные. Он провёл триммером по этой нежной коже, натягивая её пальцами, чтобы сделать поверхность ровной. Каждое движение, каждый сбритый волосок отмечался тихим жужжанием и оставлял после себя участок идеально гладкой кожи.
— Теперь… проверь малые половые губы, — её голос стал тише, почти шёпотом. — Их… их нужно раздвинуть пальцами. Аккуратно. И брить очень осторожно. Складку за складкой. Кожу нужно натягивать, чтобы не поранить.
Она приподняла голову и увидела, как его свободная рука, неуверенная и дрожащая, потянулась к ней. Его пальцы — холодные, чуть липкие от пота — коснулись сначала внешней стороны её больших половых губ. Потом большим и указательным пальцами левой руки он взялся за край одной малой губы. Кожа там была нежной, слегка влажной. Он осторожно, с предельной концентрацией, оттянул её в сторону, обнажая внутреннюю складку, розовую и блестящую от естественной влаги. В этом интимном углублении, у самого основания, росло несколько тонких, почти пуховых тёмных волосков.
Том замер, глядя на это. Жужжание триммера звучало невыносимо громко. Он сначала не решался коснуться. Потом вибрирующий кончик тримера коснулся кожи у самого корня волосков.
Он повёл триммер медленно, мучительно медленно, вдоль внутреннего края губы. Том видел, как тонкие волоски исчезают, обнажая гладкую, нежную кожу под ними, которая казалась ещё более уязвимой. Он чувствовал под пальцами, как губка подрагивает от вибрации. Ему приходилось постоянно менять угол, аккуратно поддевая каждый волосок в труднодоступной складке. Потом он перешёл к другой малой губе, снова оттянул ее пальцами, чтобы добраться до нескольких волосков. Здесь он брил особенно осторожно, боясь дотронуться до самой слизистой. Он водил прибором крошечными, почти точечными движениями, сбривая последние волоски, которые росли по самому краю, где кожа переходила в более тёмную, влажную ткань.
Когда он закончил, перед ним открылась совершенно голая, выбритая начисто вульва. От лобка до самого ануса не осталось ни единого волоска. Набухшие малые половые губы, тёмно-розовые и влажные, заметно выступающие из-под больших, обрамляли узкую, чуть приоткрытую щель влагалища, блестящую от её естественной смазки. Вся её пизда была теперь абсолютно голая — гладкая, розовая, влажная. Воздух холодно щипал нежную кожу, с которой сбрили все волоски. В её голове, поверх ужаса и стыда, пронеслась ясная, леденящая мысль: теперь она была готова к использованию.
— Всё… чисто? — спросила она, её голос был плоским и глухим.
— Д-да… — прошептал он, не отводя взгляд от ее вульвы.
— Хорошо. Теперь… анус.
Она заставила себя перевернуться на бок, спиной к нему. Это движение было самым унизительным. Она подтянула верхнюю ногу к груди, обхватив её рукой, и раздвинула ягодицы, открыв ему сокровенную, тёмную складку своего тела.
— Здесь… тоже нужно натянуть кожу пальцами. И брить очень-очень осторожно.
Она слышала его прерывистое дыхание, чувствовала, как его взгляд жжёт её кожу в этом последнем, не предназначенном для его глаз месте. Потом прикосновение пальцев, натягивающих кожу вокруг ануса. И снова — жужжание, теперь у ануса. Вибрация проходила прямо внутрь, вызывая мурашки и новый приступ тошноты. Она лежала неподвижно, слезы текли по ее лицу. Она показала сыну все, каждый миллиметр своего тела.
Триммер замолчал. Наступила тишина, густая и тяжёлая.
— Всё, — прошептал он, отводя взгляд. — Всё, мам.
В его голосе не было облегчения. Только та же пустота, что и у неё. Эмили медленно села, чувствуя, как холодный воздух непривычно щиплет кожу там, где ещё недавно были волосики.
— Спасибо, малыш, — сказала она тихо, и эти слова, такие обыденные в любой другой ситуации, сейчас прозвучали как-то неуместно, но она не знала, что ещё можно сказать.
Она провела рукой по своему лобку, ощутив под пальцами абсолютно гладкую кожу. Потом машинально подняла руку, проверяя подмышки. Волос там не было — она всегда следила за этим. С горькой иронией она подумала о том, что ей повезло. Ей, в отличие от её подруг, никогда не приходилось мучиться с депиляцией ног или рук — природа наградила её почти полным отсутствием растительности на теле.
Они сидели рядом на матрасе, и тишина между ними была тяжёлой, как свинцовое одеяло. Эмили подтянула колени к груди и обхватила их руками — так, будто пыталась сделаться меньше, незаметнее в этом белом, стерильном пространстве, просвечиваемом насквозь холодными глазами камер. Она вцепилась пальцами в собственные лодыжки, словно это было единственное, за что ещё можно удержаться в ускользающей реальности. Том сидел рядом, не касаясь её, но и не отдаляясь; между ними, казалось, не осталось воздуха — только общее, сбитое дыхание, только тепло, которое они всё ещё излучали, наперекор всему.
