Эмили и Том послушно поднялись. Из её ануса и влагалища медленно вытекала сперма, тёплыми струйками стекая по внутренней стороне бёдер.
Виктор отошёл к железному шкафу, открыл дверцу и достал налобный фонарик. С привычным движением нацепил его на голову, включил — яркий белый луч резанул полумрак камеры. Затем натянул свежие перчатки, с тихим щелчком обхватившие пальцы, и взял хирургические ножницы и пинцет. Вернулся к ним, встал напротив.
— Ну что ж, начнём с тебя, — сказал Виктор, глядя на Эмили. — Открой рот. Шире. Высунь язык и разведи половинки в стороны. Вот так. Держи. Больно не будет.
Эмили подчинилась, замирая под ярким лучом света. Виктор наклонился немного и свет от фонарика выхватил розовый, рассечённый почти до основания язык, на котором чернели маленькие узелковые швы. Он работал быстро, с хирургической точностью и аккуратностью, отточенной годами практики. Пинцетом поддел узелок, ножницы с едва слышным щелчком перерезали нить, и пинцет тут же извлёк её. Никакого рывка, никакой боли. Шов за швом — монотонно, методично, профессионально. Процесс занял меньше минуты.
Когда последняя нить была извлечена, Эмили осторожно убрала язык. И её накрыло чувство облегчения — острое, почти эйфорическое. Чужеродное ощущение швов исчезло. Язык вдруг перестал казаться инородным предметом во рту. Он стал просто её языком — новым, изменённым навсегда, но теперь уже по-настоящему её. Она неуверенно пошевелила двумя половинками, и по всему рту разлилось непривычное, но удивительное чувство свободы. Половинки двигались, касались нёба, зубов, переплетались между собой.
— Теперь ты, — Виктор повернулся к Тому.
Процедура повторилась с той же безупречной эффективностью. Том послушно открыл рот, высунул язык, развёл половинки. Виктор вырезал швы так же быстро и безболезненно. Когда последняя нить покинула его язык, Том заморгал, удивлённо прислушиваясь к новым ощущениям. Он попробовал пошевелить языком — и его глаза расширились от изумления. Половинки двигались — живые, гибкие, послушные.
Они переглянулись. Во рту у обоих больше не было ни боли, ни швов, ни чужеродного дискомфорта.
— Всё отлично, — удовлетворённо произнёс он. Потом обратился к Эмили: — Не забывай протирать антисептиком и мазью, которую я дал. А теперь ложись, надо проверить твой пирсинг на пизде.
Эмили легла на матрас, привычно раскинув ноги. Виктор кивнул Тому:
— Давай, быстро вычисти пизду мамы. Только быстро — у тебя весь день потом, чтобы нализаться.
Том мгновенно опустился на колени между её ног, поцеловал пизду и принялся быстро вылизывать, высасывая сперму из её влагалища. Его язык скользнул между малых губ, и он, не удержавшись, раздвинул половинки. Эмили ахнула — два кончика одновременно прошлись по правой и левой губке, дразня, лаская, сводя с ума. Он поцеловал дырочку, втягивая в рот остатки спермы, пососал каждую губку по отдельности. Потом взял левую губку между половинками языка и медленно провёл снизу вверх, до самого клитора. То же повторил с правой. Эмили выгнулась и застонала, пальцы впились в матрас.
Пока Том лизал, Виктор сходил к шкафу и вернулся со стерильной салфеткой. Он коснулся плеча Тома и усмехнулся:
— Эй-эй, перерыв. Сейчас я осмотрю её пирсинг, и продолжишь, а то она тут засквиртит раньше времени.
Том послушно отстранился. Виктор опустился на колени между ног Эмили, протёр салфеткой кожу вокруг клитора, натянул её, внимательно осматривая места проколов. Припухлость исчезла полностью — всё зажило идеально, ровно, без малейших следов воспаления. Он слегка повращал колечко — по телу Эмили от клитора побежали тёплые, пульсирующие волны, заставляя её тихо стонать. Потом потянул за колечко вверх — она прогнулась, выдохнув сквозь зубы.
Виктор усмехнулся и посмотрел на Тома:
— Знаешь, быкам вставляют кольца в носовую перегородку — удобно привязывать, и он уже не особо дёргается. А шлюшкам очень полезно вставлять такие колечки. За них можно прицепить поводок и водить, например, на прогулку.
Виктор встал с колен и посмотрел на них.
— Есть болевые ощущения? — спросил он коротко.
Том молча покачал головой. Эмили приподнялась, села, по-прежнему держа ноги раздвинутыми, и сказала:
— Спасибо… спасибо… уже ничего не болит.
Виктор усмехнулся:
— Ещё бы. Это простейшие операции. Просто надо уметь их делать.
Он вдруг задумался, и на его лице появилось какое-то не свойственное ему выражение — тень чего-то, похожего на грусть, усталость или давнюю, присыпанную пеплом обиду.
— Знаете, я когда-то в прошлой жизни был хирургом, — сказал он негромко. — Очень хорошим хирургом. Я провёл тысячи операций. Возглавлял в своей стране хирургическое отделение одной из центральных больниц. Брался за самые безнадёжные случаи, когда другие отказывались. И часто удавалось спасти. Или хотя бы… вырвать у смерти ещё немного времени для обречённых.
Эмили замерла, слушая. Внутри всё сжалось от неожиданности этого откровения.
— Меня приглашали в разные страны. Проводить сложнейшие операции. Учить хирургов. В вашей стране… — он сделал паузу, взгляд скользнул по бетонным стенам, будто видел за ними что-то другое, — …я провёл несколько десятков сложнейших операций. Меня звали приехать к вам. Обещали работу в лучших клиниках. И я… эмигрировал.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Я пришёл в клинику, куда меня приглашали более двадцати раз, где я учил местных хирургов. И вдруг оказалось, что мои дипломы, мои знания, мой опыт — это просто бумажки, которыми можно подтереться. Мне даже не могли предложить работу медбрата. Чтобы убирать говно за лежачими пациентами. Мне предложили заново поступить в медицинский вуз. Получить образование. — Он коротко, беззвучно усмехнулся. — Это говорили те же люди, которые упрашивали меня приехать и провести операции. Ни одна клиника не приняла мои документы. Мне пришлось работать разнорабочим. От меня ушла жена с детьми. Я спал на улице. На скамейке в парке. Меня гоняла полиция… как бомжа.
Эмили, движимая смесью инстинкта и остатками человечности, выдохнула:
— Это так несправедливо… Мне так жаль…
Эти слова — простые, глупые, неловкие — словно вернули Виктора из прошлого в настоящее. Он резко повернул к ней голову, и на его лице расцвела сардоническая, горькая усмешка.
— Несправедливо? — переспросил он, и голос его стал резким, как скальпель. — Ты сама знаешь, что в мире нет справедливости. Есть сила. Есть возможность взять. Или быть взятым. И мне не нужна жалость. У меня сейчас строительная фирма. И заказы по всему штату. Я зарабатываю гораздо больше, чем получал бы, работая хирургом. Так что не тратьте на меня свои чувства. Тратьте их друг на друга. Это куда полезнее.
Виктор замолчал, смотря куда-то сквозь них. Несколько секунд в бункере стояла тишина — только гул вентиляции и их дыхание. Потом он моргнул, словно стряхивая наваждение, и его взгляд снова стал холодным, деловым, прежним.
Он посмотрел на них — на Эмили, всё ещё сидящую с раздвинутыми ногами, на Тома, замершего рядом, — и заговорил будничным тоном:
— Судя по тому, как у вас всё заживает, возвращаем все правила. Больше никаких поблажек. Этот короткий перерыв был вашим единственным и последним отдыхом. Отныне — и теперь уже навсегда — план: минимум пятнадцать раз за день. И никогда не подходите к этой границе вплотную.
Он сделал паузу и посмотрел в глаза Эмили.
— Давай, Эмили, — продолжил Виктор, скрестив руки на груди. — Освежим память. Перечисли все правила.
Эмили вздохнула и начала перечислять ровным, бесстрастным голосом:
— Первое правило. Я не имею права закрываться. Мои половые органы — пизда, соски — всегда должны быть видны и доступны для сына. Всегда.
— Второе. Том должен следить, чтобы на моём теле не было волосков. Если они появляются — немедленно удалять триммером. Я не имею права удалять волосы сама.
— Третье. Том должен следить, чтобы моя пизда всегда была чистой и мокрой. Он должен вылизывать меня после каждого полового акта. Дочиста.
Она перевела дух, продолжая тем же монотонным тоном:
— Четвёртое. Как только у Тома встаёт член, у нас есть пятнадцать секунд, чтобы его член оказался в моей пизде. Не больше.
— Пятое. Член нельзя вынимать из пизды, пока он стоит. Только для смены позы.
— Шестое. Мы с Томом должны ебаться минимум пятнадцать раз в день. Но лучше — больше.
— Седьмое. Утром, если я просыпаюсь первой, я должна немедленно сесть на член сына и ебаться. Если просыпается Том — он должен немедленно начать ебать меня. Эта утренняя ебля не засчитывается в дневную норму.
Она замолчала на секунду, прежде чем выдохнуть последнее:
— Восьмое. Когда мы ложимся спать, Том должен засыпать, уткнувшись лицом в мою пизду.
Виктор усмехнулся:
— Ну что ж, ты всё знаешь. Возвращайтесь к ебле. Вон смотри, у твоего малыша уже встаёт.
Он вышел из камеры, закрыл решётку, и через минуту шипение гидравлики возвестило, что тяжёлая дверь бункера за ним закрылась.
Эмили и Том остались сидеть на матрасе. Член Тома уже начал наливаться — им надо было работать.
Продолжение следует: Глава 23. Новые возможности.
