Она легла на спину, потянув его за собой, и широко раздвинула ноги. Её рука направила его член к влажному, пульсирующему входу.
Том вошёл — медленно, глубоко, и Эмили выдохнула, чувствуя, как он заполняет её, как её тело узнаёт его, принимает, смыкается вокруг него.
— Вот мой мальчик, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Ты снова дома. Там, где родился.
Они двигались медленно, глубоко, чувственно, почти не разрывая взгляда. Каждое движение отдавалось в них обоих сладкой, тягучей волной, смывая страх, усталость, всё, что было до этого. Осталось только одно — его член в ней, её тело вокруг него, их общее, единственное убежище.
Внезапно он остановился. Замер глубоко внутри неё, тяжело дыша, и спросил тихо, почти робко:
— Мам… а тебе понравилось? Сегодня? Когда они…
Эмили смутилась. Вопрос застал её врасплох — не потому, что она не знала ответа — а потому, что ответ был слишком сложным, слишком стыдным, слишком опасным для того, чтобы произносить его вслух. Но она поняла: что бы она ни чувствовала на самом деле, какой бы хаос ни бушевал у неё внутри, она обязана дать ему правильный ответ. Тот, который поддержит в нём эту похоть, этот огонь, который был единственным, что позволяло им выжить.
Эмили скрестила ноги у него на пояснице, намертво притягивая его к себе, и сжала его член влагалищем, ощущая, как он пульсирует внутри неё. Её бёдра сами начали медленно подниматься и опускаться, не в силах остановиться даже на секунду.
Она открыла глаза, посмотрела на него — и в её взгляде горело то самое, что она хотела разжечь в нём.
— Да, малыш. Понравилось. Было страшно. Стыдно. До самой глубины. И это… это возбуждало больше всего. Когда они… три мощных, больших члена… во всех моих дырочках одновременно. И я видела, как ты смотришь. Как ты смотришь на то, как меня ебут.
Она задвигалась быстрее.
А когда ты сосал мою грудь, и меня ебали в пизду, в попу, в рот… и я видела, как тебя самого ебут в попу… и когда ты был во мне, а нас обоих ебали со всех сторон, заполняя все дырки… Это было… — она зажмурилась, её лицо одновременно выражало боль и экстаз.
Её дыхание сбилось, бёдра ускорились.
— Они вертели мной, как пушинкой. Насаживали на свои члены. А я смотрела в твои глаза. Видела, как ты смотришь на то, как меня, твою мать, ебут, как последнюю шлюху. И как они заставляли тебя… ебать меня, вылизывать меня… и сами ебали тебя.
Она зажмурилась, её тело уже содрогалось в предоргазменных конвульсиях.
— И от этого… от всего этого вместе… мне хотелось кричать. И кончать. Снова и снова. Потому что это было… как в той моей самой ужасной фантазии.
Слова ещё не успели замереть в воздухе, как её тело выгнулось в тугой, дрожащей дуге. Оргазм накрыл её, вырывая из горла хриплый, надрывный крик. Её влагалище судорожно сжалось вокруг члена сына, пульсируя в бешеном, рваном ритме, сжимая, выдаивая, не отпуская. Оно сжимало член с такой силой, что Том застонал, вогнал член в неё до самого основания, замер на мгновение, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимают его в последнем, сокрушительном спазме, и кончил следом. Сперма ударила горячей, мощной струёй глубоко в матку, смешиваясь с её соками, заполняя её до краёв. Мама и сын, они снова были вместе, одним целым. Они лежали, сплетённые, не в силах оторваться друг от друга.
Том наконец сполз вниз, к маминой пизденке. Эмили протянула руку к краю матраса, нащупала шнурок и нанизала на него первую за этот день гайку.
Том смотрел, как пульсирует дырочка мамы — приоткрытая, влажная, ещё не успевшая сомкнуться после всего, что с ней было. Он поцеловал её, и в голове, как в замедленной киносъёмке, пронеслись кадры: большие, твёрдые члены входят в эту пизду, растягивают её, заполняют, кончают внутрь. Он видел это своими глазами всего несколько минут назад, и теперь картинки врезались в память, пульсируя в такт его собственному возбуждению.
Её пизда пахла ими. Их сперма, густая, ещё тёплая, сочилась из неё, смешиваясь с его собственной, и этот запах — терпкий, солоноватый, животный — ударил в голову, как наркотик.
Он ещё раз поцеловал её дырочку, втягивая в себя эту сперму, смазку, высасывая всё, что вытекало из неё.
Член встал мгновенно — налился кровью, потяжелел, стал твёрдым до боли. Том не думал. Он просто подался вперёд, и в следующую секунду уже снова был в маме.
Том двигался в ней бешено, исступлённо, не давая себе ни секунды передышки. Его голос срывался, хрипел, дрожал:
— Мам… я хочу ебать тебя… безумно хочу…
От его слов по телу Эмили пробежала судорога — острая, сладкая, пронзительная. Она почувствовала, как из неё снова полилась горячая, обильная смазка, заливая его член, стекая по промежности на матрас. Её тело отзывалось на каждое его движение, её бёдра инстинктивно задвигались навстречу, подхватывая его ритм, не отставая ни на секунду.
Безумная волна желания захлестнула её, сметая остатки усталости, страха, стыда — всего, что ещё могло держать её на поверхности. Она уходила в этот водоворот, в эту пропасть, где оставался только он, её сын, только его член внутри неё, только этот бешеный, животный ритм, который они задавали друг другу.
Она обхватила ногами его поясницу, руками вцепилась в плечи, впиваясь ногтями в кожу, чувствуя, как он вздрагивает от боли и удовольствия. Она тоже безумно хотела ебаться с ним — прямо сейчас, здесь, после всего, что они пережили. Потому что только здесь, только в этом бесконечном, диком, бешеном движении она чувствовала себя живой.
Когда первый шквал прошёл, когда бешеный ритм на секунду сбился на глубокое, прерывистое дыхание, Том наклонился к её лицу, почти касаясь губами губ, и спросил тихо, с той странной, пугающей серьёзностью, которая иногда проступала в его голосе:
— Мам… а ты хотела бы повторения? Чтобы они снова пришли?
Эмили услышала этот вопрос, и слова — «снова», «пришли», «повторения» — ударили в неё, как молния. Внутри что-то оборвалось, сорвалось, взорвалось. Её тело выгнулось дугой, словно по нему пропустили ток, и из самых глубин, где страх и желание давно перестали различаться, рванула новая, сокрушительная волна.
Она кончала, крича, захлёбываясь, уже не понимая, что говорит, выплёскивая вместе с оргазмом всё, что копилось внутри:
— Да! Да! Хочу! Хочу, чтобы нас ебали! Чтобы снова! Снова и снова! В пизду, в рот, в задницу! Во все дырочки! Что бы ты смотрел! Чтобы кончали в нас! Все! Все сразу! Пусть приходят! Пусть ебут! Пусть… пусть…
Она не могла остановиться, не могла закончить фразу — только кричала, извивалась, сжималась вокруг его члена в бешеных, рваных спазмах, пока он, глядя на неё, не выдержал и не кончил следом, заливая её горячей спермой, чувствуя, как её безумие передаётся ему, как они оба тонут в этом диком, животном, ненасытном желании.
Том сполз вниз и только начал вылизывать её пизденку, его язык скользнул по влажным, пульсирующим губкам, собирая их смешанные соки, как его член снова встал: твёрдый, налитой, готовый. Том не думал, не размышлял, просто подался вперёд и снова вошёл в мать.
Их стресс, их ужас, их дикое, невыносимое возбуждение от пережитого — всё, что копилось внутри, не находя выхода, теперь выплёскивалось наружу единственным возможным для них способом. Через бешеное, животное, безудержное соитие. Тому нужно было быть в маме. Физически. Неотрывно. Чувствовать, как её тело принимает его, сжимает и не отпускает. А Эмили нужно было ощущать сына внутри себя — его жар, его пульсацию, его одержимость ею. Это было единственное, что оставалось реальным. Единственное, что держало их на плаву.
Они двигались яростно, исступлённо, только этот ритм, только этот жар, только эта бесконечная, всепоглощающая близость, которая стирала всё: страх, усталость, стыд, даже само время. Они были нужны друг другу. Здесь. Сейчас. Как никогда раньше.
Когда Том в очередной раз спустился, чтобы вылизать пизду мамы, он наконец смог перевести дыхание. Он устроился между её бёдер, которые ещё слабо вздрагивали от недавнего оргазма. Перед ним лежала пизда его матери — разбухшая, покрасневшая, блестящая от смазки, его спермы и её сквирта. Стальное колечко, охватывающее её клитор, тускло поблёскивало в свете ламп.
Его раздвоенный язык, невероятно чуткий и подвижный, скользнул сначала по внешним, отёкшим половым губам, собирая капли. Затем он мягко раздвинул их, обнажая внутреннюю, более нежную и тёмно-розовую плоть. Каждой половинкой языка по отдельности он провёл вдоль длинных, чувствительных малых половых губ, от основания к кончику, наслаждаясь их складочками.
Он погрузил кончик языка глубже, в щель, скользнул к входу во влагалище, всё ещё приоткрытому и пульсирующему, и собрал густую, белую каплю их смеси. Его язык проник внутрь, всего на сантиметр, ощущая, как оно сразу стало сжиматься, и вытащил наружу ещё больше липкой жидкости. Затем он поднялся выше, к самому эпицентру её удовольствия. Он просунул половинки языка под колечко и оттянул его, сорвав стон с маминых губ. Затем он начал быстро-быстро водить по головке клитора обоими кончиками языка, как двумя вибрирующими щупальцами.
И он понял, что безумно хочет увидеть это снова.
Хочет видеть, как эти большие, мощные члены входят в эту самую плоть, которую он сейчас лижет. Хочет видеть, как её тело насаживается на них, растягивается, принимает их. Хочет видеть её лицо в этот момент — смесь страха, стыда и того дикого наслаждения, которое он только что видел в её глазах. И он хочет снова быть частью этого — хочет ебать её, пока они сами ебут её в другие дырочки. Его член, едва успевший опасть, снова болезненно напрягся, упираясь в холодный матрас.
