Но при этом боль как таковая ушла. Обезболивающие делали своё дело, да и сами ткани, несмотря на отёк, заживали, как и обещал Виктор. Оставалось это гнетущее, постоянное ощущение чего-то инородного, чужого во рту. Эмили в точности выполняла инструкции Виктора — десять раз в день она брала чистыми пальцами кончики своего языка и аккуратно растягивала их в стороны, она чувствовала не боль, а странное, почти щекотливое напряжение в глубине, где две половинки тянулись друг от друга. Это ощущение было одновременно очень странным и завораживающим. Потом она то же самое проделывала с языком сына.
И в эти дни вынужденного покоя, когда их тела были заняты исключительно процессом заживления, Том стал засматриваться на маму. Его взгляд, снова начал путешествовать по её телу. Он смотрел на её грудь, где теперь в её сосках блестели стальные колечки. Далее он скользил по её животу к тому месту, которое теперь тоже было украшено блестящим колечком, делавшим его еще более желанным. Его тело, лишённое привычной, ежедневной работы, начинало требовать своё. В паху начала появляться тянущая, ноющая боль, яички наливались тяжестью и требовали разрядки.
Третий день стал переломным. Утром, когда Виктор пришёл на осмотр, он констатировал с одобрением в голосе: «Отёк достиг пика. Теперь будет только спадать». И правда, ощущение, что язык вот-вот вывалится изо рта или перекроет дыхание, стало понемногу проходить. Глотать стало немного легче. Они всё ещё питались йогуртами и жидкой кашей, но теперь могли делать это увереннее. Слюноотделение начало понемногу приходить в норму.
К этому дню они впервые попробовали разговаривать. Сначала просто смотрели друг на друга, потом Том открыл рот и выдавил что-то нечленораздельное — язык плохо слушался. Эмили попыталась ответить, и у неё получилось не лучше. Но они поняли главное: говорить можно, хоть и с трудом. К вечеру, после нескольких попыток, они уже могли обмениваться короткими фразами, шепелявя и сглатывая лишнюю слюну. Это было странное, почти детское открытие заново — умение произносить слова.
Четвёртый день принёс первые ощутимые признаки возвращения к чему-то, что можно было бы назвать нормой. Отёк спал заметно. Языки уже выглядели немного отечными, но уже не ощущались чем-то инородным. Виктор на завтрак принес суп-пюре из овощей и разваренной куриной грудки. Это была первая по-настоящему сытная еда за несколько дней — вкус и ощущение сытости были почти блаженством. Единственное, есть её по началу было неловко — раздвоенные языки еще плохо слушались и частички пищи проваливались между половинками, но вскоре они научились управляться ими. А ещё они говорили. Медленно, с остановками, иногда по слогам — но говорили.
Самым удивительным открытием четвёртого дня стала подвижность. Когда Эмили, выполняя упражнения, которые велел делать Виктор, осторожно растягивала язык пальцами, она вдруг почувствовала, что может сама немного двигать кончиками языка. Ощущение было настолько неожиданным и противоестественным, что она замерла на мгновение.
Она осторожно облизнула губы. Казалось, её губ коснулось два отдельных кончика — не один, а именно два. Эмили попробовала повторить движение осознанно. Сначала ничего не выходило, только напряжение где-то в корне языка. Потом, сосредоточившись, она попробовала снова — и почувствовала, как правый кончик отъехал чуть вправо, коснувшись внутренней стороны щеки у уголка рта. Почти одновременно, с небольшим запозданием, левый кончик повторил движение в другую сторону. Она одновременно коснулась двух разных точек внутри своего рта. Это было дико непривычно и немного щекотно. Эмили свела кончики обратно, к центру, и тут же почувствовала лёгкое, но отчётливое натяжение в глубине языка — там, где были швы.
Захваченная странным, почти детским любопытством, она продолжила экспериментировать. То разводила кончики, пытаясь управлять ими по отдельности — пока получалось плохо, они двигались скорее синхронно, но с разной амплитудой, — то снова сводила вместе, чувствуя, как натягиваются швы. Ощущения были совершенно новыми, незнакомыми, почти инопланетными.
Том всё это время наблюдал за матерью с живым интересом и наконец спросил, слегка шепелявя:
— Мам, а как… как ты это… телаешь?
Эмили облизнула губы, снова разведя и сведя кончики, и ответила:
— Таше не снаю. Посто само полушается.
Том тут же попробовал повторить — и у него получилось сразу, почти без усилий. Он посмотрел на мать с восхищением.
— Куто, — только и смог выговорить он.
Но все его мысли на самом деле были заняты другим. Он уже ничего не мог с собой поделать. Взгляд Тома буквально пожирал мать, блуждая по её телу — по груди с блестящими колечками в сосках, по животу, по блестящему колечку внизу, которое делало её ещё желаннее. Член стоял так, что, казался, готов был взорваться.
— Маааам… ну мааам… — простонал он изнемогая.
Эмили улыбнулась и, не говоря ни слова, опустилась перед ним на колени. Её пальцы обхватили его член, большой палец провёл по вздувшейся вене на стволе.
— Мой малыш, — прошептала она, и голос её, всё ещё с лёгкой шепелявостью, звучал ласково. — Сколо… сколо ты снова смошешь войти в мамочку.
Том не выдержал долго. Он выгнулся дугой, живот втянулся, и с тихим, сдавленным криком он кончил. Тёплая, густая сперма брызнула ей на ладонь, на живот, несколько капель долетело до груди.
Эмили посмотрела на белесые капли на своей коже и вдруг тихо, почти по-девичьи рассмеялась.
— Говолят… — сказала она, размазывая сперму по своему плоскому, чуть впалому животу и по груди, — …это лушее слетство… для молодой коши.
На пятый день с отёком произошло то, что и обещал Виктор — он спал. Утром Эмили проснулась не от боли или ощущения распирания во рту, а от странного, непривычного чувства свободы. Несколько секунд она лежала с закрытыми глазами, пытаясь понять, что изменилось. И поняла: язык больше не распирал рот изнутри. Он всё ещё ощущался чужим, не до конца своим, но давящее чувство исчезло.
Вскоре проснулся Том. Он потянулся, и его лицо, ещё сонное, на мгновение стало почти прежним — без гримасы постоянного дискомфорта. Эмили наклонилась и поцеловала его в лоб. Потом, собравшись с силами, произнесла:
— Доброе утро, малыш.
Голос звучал хрипловато, с лёгкой шепелявостью, но все слова были понятны — впервые за пять дней.
Том широко открыл глаза от удивления. Он несколько раз сглотнул, тоже ощущая новую, непривычную свободу во рту, и ответил тихо и осторожно:
— Доброе утро, мам.
Он произнёс это чуть чётче, чем она — может быть, потому что меньше думал о том, как именно говорит.
Эмили улыбнулась.
— Как се-бя чу-вству-ешь? — спросила она, специально растягивая слова, чтобы лучше их артикулировать.
Том прислушался к своим ощущениям.
— Странно… — выдохнул он. — Во рту… пу-сто как-то. И су-хо. И… два языка… чу-вствую.
— Да, — кивнула Эмили. — И я тоже. Но… уже не больно.
— Да, да, у-же не больно, — согласился Том. Он попробовал пошевелить языком и чуть скривился. — Швы… тя-нут, когда соединяю.
— Он обещал, что скоро снимет, — сказала Эмили.
Вскоре пришёл Виктор, неся две миски с тёплой кашей и свежие йогурты. Они встали при его появлении — уже автоматически, без страха, с покорностью хорошо обученных животных.
Виктор молча осмотрел их языки. Заставил широко открыть рот, аккуратно оттянул половинки в стороны, изучая швы в глубине. Его лицо было сосредоточенным.
— Очень хорошо, — пробормотал он наконец, и в его голосе прозвучало неподдельное удовлетворение. — Просто замечательно. Воспаления нет, грануляция идёт активно. Швы, по большому счёту, можно снимать уже сегодня. Но… — он посмотрел на них, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на заботу, — лучше потерпите до завтра. Всего один день. Понимаю, нитки во рту раздражают, но лишние сутки гарантируют, что края окончательно срастутся и не разойдутся.
Затем он проверил пирсинг сосков. Лёгкими, профессиональными касаниями покрутил колечки.
— И здесь заживление идёт очень быстро. Практически идеально. Никаких признаков воспаления.
Потом он кивнул Эмили. Она, уже не дожидаясь команды, легла на матрас на спину и раздвинула ноги. Виктор встал на колени и внимательно осмотрел пирсинг. Он слегка оттянул кожу, чтобы лучше видеть место прокола под клитором. Любое, даже самое осторожное прикосновение к холодному металлу отзывалось в теле Эмили не болью, а странными, тянущими волнами, расходившимися от клитора по всему низу живота. Ощущение было слишком интенсивным, почти невыносимым — как прикосновение к оголённому нерву. Она сцепила зубы, лишь пальцы сильнее впились в матрас.
Виктор заметил эту реакцию — уголки его губ тронула едва уловимая понимающая улыбка.
— Чувствительно? — спросил он негромко, почти доверительно. — Это нормально. Ткани ещё не зажили окончательно, нервные окончания сейчас обнажены. Пройдёт несколько дней — и острота притупится, а ты будешь кончать от любого движения. А пока… — он чуть задержал пальцы, — привыкай. Теперь это часть тебя.
Эмили судорожно выдохнула, когда он убрал руки.
— И здесь, на удивление, всё хорошо зарастает. Намного быстрее, чем я ожидал. У вас отличные регенеративные способности. Ценный признак.
Виктор поднялся, отряхнул колени и сказал будничным тоном:
