Ощущения Эмили были оглушительными, сметающими все границы. Сознание разрывалось на части, пытаясь обработать шквал сигналов. Сзади — глубокое, давящее наполнение от члена Виктора, каждый толчок которого отдавался во всём тазу. Спереди — яростные, почти животные удары другого мужчины, его член бился о самую чувствительную внутреннюю стенку, задевая пирсинг, и от этого по низу живота разбегались острые, сладкие разряды. Во рту — мерный, удушающий ритм третьего члена, мешавший дышать, наполнявший горло солёным вкусом. И поверх всего этого — губы сына на её соске, его язык, снующий вокруг колечка.
Это было абсолютное, тотальное обладание. Её тело перестало быть её — оно стало общим местом, набором отверстий, каждое из которых выполняло свою функцию. И в этом не осталось места даже страху — только оглушительный, всепоглощающий взрыв, в котором боль, унижение и извращённое наслаждение сплавились в одно.
Она опустила дрожащую руку на голову Тома, гладила его спутанные волосы, прижимала его лицо к своей груди словно в этом влажном прикосновении был островок их старой, исчезнувшей реальности.
— Да, вот так, мамаша, ласкай своего сосунка! — раздался хохот кого-то из гостей. — Ты же только ради этого его и родила — чтобы сосать твои дойки, пока тебя ебут!
Волна возбуждения, которую она тщетно пыталась сдерживать, поднялась из самых глубин, сметая всё на своём пути. Её тело выгнулось в неестественной, тугой дуге, зажатое между двумя мужчинами. Из горла вырвался заглушенный членом, хриплый, безумный вопль. Влагалище сжалось в серии сокрушительных спазмов вокруг члена внутри, и из пизды, хлынула мощная, прозрачная струя сквирта. Она била фонтаном, заливая живот мужчины, трахавшего её спереди. Оргазм был не просто физическим — он был капитуляцией всего её существа перед этой новой, ужасающей и невероятно возбуждающей реальностью. Она кончала, чувствуя, как три члена яростно работают в ней, сын сосёт её грудь, а над ней звучит весёлый, похабный смех довольных зрителей.
Мужчина с седеющими висками, чей член глубоко трахал её в горло, почувствовав дикие судороги и хриплые всхлипы, лишь усмехнулся, не замедляя ритма.
— О-хо-хо, смотрите, господа! Мамаша не выдержала! — его голос, приглушённый наслаждением, прозвучал сдавленно. — Кончает, как последняя уличная блядь, с фонтаном! И это пока её сынок висит на сиське!
Мужчина с тяжёлыми скулами, чей член был зажат в сжимающемся от оргазма влагалище, зарычал от удовольствия и усилил натиск, его мощные ягодицы шлёпали по её бёдрам с удвоенной силой.
— Да, шлюха! Кончай! — сипел он, вгоняя себя в неё до основания с каждым словом. — Твоя мокрая дырка создана для этого!
Виктор, чувствуя, как её анальные мышцы сжимают его член в конвульсиях, лишь глубже вжался в её ягодицы, входя ещё глубже. Его движения стали медленнее, но были невероятно глубокими и властными.
— Молодец, — произнёс он почти ласково, — хорошая игрушка. Давай, кончай на наших членах. На глазах у сына.
А в это время самый молодой из троицы, со взглядом не по годам старым, яростно вгонял свой член в попу Тома.
— Смотри, маменькин сынок! — выдыхал он, пальцы впивались в бледную кожу мальчика. — Смотри, как кончает твоя мама! Ты счастливчик, что родился у такой отъявленной шлюхи! Хочешь тоже кончить, глядя на это?
Виктор перевёл взгляд на мужчину с тяжёлыми скулами и, усмехнувшись, бросил коротко:
— Освободи место малышу. Пусть мамочка ему поможет.
Мужчины переглянулись. Тот, что сзади Тома, резко схватил мальчика за шею.
— Живо! — его голос хлестнул, как удар. — В пизду мамы! Быстро!
Мужчина с тяжёлыми скулами, только что трахавший Эмили спереди, вынул свой мокрый член из её влагалища. Том тут же занял его место — послушный и растерянный, он пристроился между широко разведённых ног матери и, нащупав вход, вошёл в её все ещё пульсирующую, влажную, только что пережившую оргазм пизду.
И сразу, не давая ему опомниться, мужчина с тяжёлыми скулами снова вошёл сзади — теперь уже в анус Тома, заполняя его одним глубоким, безжалостным движением. Одновременно самый молодой гость, всё ещё державший Тома за шею, направил свой член к его лицу и грубо вставил ему в рот и начал трахать его в горло.
— Посмотрите на эту семейку! — громко, с циничным хохотом воскликнул мужчина, чей член был у Тома во рту. — Сами ебутся, как кролики, и ещё четыре здоровенных хуя с радостью обслуживают! Настоящий семейный подряд!
Потом мужчины перешли на свой гортанный, непонятный язык, и их голоса зазвучали громче, оживлённее. Они что-то весело обсуждали, бросая короткие фразы друг другу, смеясь, жестикулируя, но не сбавляя ритма — члены продолжали работать в маме и сыне размеренно, уверенно, с той ленивой, но неумолимой силой, которая не оставляла им ни секунды передышки.
Эмили не понимала ни слова, но чувствовала в их интонациях циничное одобрение, сытую весёлость, уверенность хозяев, наслаждающихся своими игрушками. Они говорили о них — обсуждали, оценивали, комментировали, иногда указывая пальцами на её тело, на её грудь с колечками, на её пизду, в которую входил член сына, на анус Тома, который ритмично принимал чужой член. И в этом их оживлённом, непонятном разговоре, в этих смешках и жестах было что-то еще более унизительное, чем прямые слова, — то, что их обсуждают как вещи, как материал, как хорошо настроенный инструмент, который радует хозяина своей безупречной работой.
Следующие несколько часов бункер превратился в живую, дышащую порностудию. Гости и Виктор, словно режиссёры, меняли позы и конфигурации, подчиняя тела матери и сына своей воле. Они заставляли Тома фистить мать, пока она, насаженная на член одного из мужчин, с отчаянием и странным усердием сосала другому. Двое других в это время попеременно входили в анус мальчика, не давая ему ни секунды передышки. Их заставляли целоваться в губы, пока чужие члены разрывали их дырочки. Позы сменялись одна за другой. Эмили и Том сидели на членах, в то время как другие, сменяясь, безжалостно трахали их в рот. Все их отверстия, как и обещал Виктор, работали без перерывов, без отдыха, в полную силу.
Наконец даже выносливость мужчин, подкреплённая вином и возбуждением, начала сдавать. Движения стали тяжелее, дыхание — хриплым, и последние, ленивые толчки завершились окончательными, уже не такими обильными разрядами. Виктор и его гости, выбившись из сил, отошли, оставляя Эмили и Тома лежать на липком от спермы, пота и смазки матрасе.
Гости допили остатки вина. Мужчина с седеющими висками, интеллигентными морщинами и потным торсом, посмотрел на Эмили.
— Ты даже не представляешь, шлюшка, — произнёс он с какой-то почти отеческой суровостью, — как вам повезло, что вы попали к Виктору. Попади вы к другим… — он махнул рукой, — давно бы удобряли чьи-то грядки. А ты жива, здорова, и у тебя есть сын. Ты должна ему каждый день ноги целовать в прямом смысле.
Виктор усмехнулся:
— Я думаю, они уже поняли.
Потом скомандовал:
— Всё, хватит валяться. Бегом в камеру. Быстро.
Эмили и Том, будто получив электрический разряд, вскочили. Их тела были покрыты блестящей, застывающей плёнкой спермы, синяками и следами от пальцев. Они пробежали те несколько шагов, что отделяли их от камеры. Виктор щёлкнул замком решётки.
— И никто вашу норму не отменял, — добавил он, глядя на них ледяным взглядом. — Не менее пятнадцати раз до вечера.
Увидев мгновенный, животный испуг в глазах Эмили, он усмехнулся:
— Ладно… не пугайся так. До того, как заснёте.
С этими словами он развернулся. Гости взяли аккуратно сложенную одежду и направились к выходу. Виктор последовал за ними. Дверь в бункер закрылась с гулким шипением гидравлики, оставив после себя гробовую тишину.
Эмили молча обняла Тома, прижала его липкую, пахнущую чужим семенем и потом голову к своей груди. Она гладила его по волосам, перебирая спутанные пряди.
— Мы справились, солнышко, — прошептала она, голос её был хриплым, сломанным. — Мы выдержали.
Том обнял её в ответ, его руки дрожали. Он уткнулся лицом в её шею.
— Люблю тебя, мам, — выдохнул он.
Они сидели так, не двигаясь, покачиваясь в этом единственном, оставшемся у них утешении. Потом Эмили осторожно подняла его голову и посмотрела в его зелёные, потерянные глаза. Её рука, будто сама собой, опустилась и легла на его мягкий, уставший член. Она начала медленно, почти нежно, ласкать его, чувствуя, как под её пальцами плоть постепенно начинает отзываться, наливаться теплом.
— Солнышко, нам надо поработать, — сказала она тихо. — Он сказал пятнадцать раз. До сна. Надо успеть.
Том посмотрел на неё, и в его взгляде, помимо усталости, промелькнула детская обида и недоумение.
— Мам… — голос его дрогнул, — а почему он не засчитал? Мы же… мы же только что ебались. Долго. Несколько часов. Почему это не в счёт?
Эмили вздохнула, продолжая медленно, нежно ласкать его член, чувствуя, как он постепенно оживает под её пальцами.
— Потому что, малыш, он засчитывает только те разы, когда мы ебёмся сами, когда мы только вдвоём. А это… — она кивнула в сторону, где ещё в центре основного помещения лежал матрас, — это мы обслуживали гостей. Это другое. Не в счёт. Виктору не важно, сколько нас трахали другие. Ему важно, что бы мы всегда выполняли наш план.
— Это наша жизнь, малыш, — сказала она тихо, глядя ему в глаза. — Просто… наша жизнь.
