Эмили почувствовала, как её собственный язык, этот странный новый орган, начинает наливаться свинцом, становится огромным и неповоротливым. Боль пульсировала в такт сердцебиению, отдавая в уши и в виски. Она увидела, как Том сморщился, его лицо исказила гримаса, и он тихо, сдавленно всхлипнул — анестезия отходила и у него.
Она осторожно высвободилась из объятий сына, подошла к крану, взяла стоявшую рядом железную кружку, наполнила её прохладной водой. Потом вернулась к контейнеру с красным крестом, открыла его. Она взяла блистер с таблетками и вынула две — одну для себя и вторую для сына.
Подойдя к Тому, она села перед ним на корточки. Его глаза, полные слёз и боли, смотрели на неё. Она не могла говорить. Эмили протянула ему одну таблетку, Том взял ее, положил в рот и сразу протянул руку за кружкой, сделал один глоток, второй, третий и с видимым трудом все же смог проглотить таблетку.
Потом Эмили попросила сына знаками открыть рот. Том, покорно, разжал челюсти. Эмили заглянула внутрь. Вид заставил её внутренне содрогнуться, хотя она и ожидала этого. Его язык, розовый и влажный, был разделён почти до основания на две отдельные, симметричные половинки. Между ними виднелся марлевый тампон, уже слегка пропитанный сукровицей. Края разрезов были аккуратно стянуты тончайшими, почти невидимыми швами. Воспаления ещё не было, но ткани выглядели отёчными, налитыми.
Она кивнула, показывая, что всё в порядке, и жестом попросила его высунуть язык, чтобы сменить тампон. Том, скривившись от усилия и боли, высунул его. Эмили взяла край старого тампона, и очень медленно, чтобы не дернуть за свежие швы, вытянула его. Под ним открылась глубокая, тёмно-розовая борозда между половинками языка. Крови почти не было.
Она взяла новый тампон из контейнера, смочила его антисептиком и, свернув аккуратной полоской, так же медленно и осторожно вложила его в разрез, между двумя половинками языка Тома. Он вздрогнул, когда прохладная, пропитанная раствором марля коснулась разрезанных тканей.
Потом она проделала то же самое с собой. Выпила таблетку, запивая мелкими, осторожными глотками. Потом, сменила тампон у себя. Боль при этом была тупой и не очень сильной.
Закончив, она вернулась к Тому, снова обняла его, и её рука медленно, почти автоматически, гладила его по спине. Ладонь скользила по его позвоночнику, чувствуя под тонкой кожей каждый выступающий позвонок. Он был таким худым, её сын, её малыш.
Они были здесь, голые и беспомощные. Их одежда, их прошлые жизни, их мечты — всё это было сожжено, выброшено, утилизировано. Теперь они были живыми, покорными секс-игрушками, экспонатами в коллекции Виктора. Вся их ценность заключалась только в безупречной работе их дырочек.
Её взгляд, скользнув вниз, задержался на его члене. Он лежал мягко и безжизненно между его худых бёдер. Но Эмили знала, что скоро этот член снова наполнится кровью, снова встанет, и они снова начнут выполнять ежедневный план. От этой мысли ее влагалище предательски сжалось и увлажнилось.
Она закрыла глаза, пытаясь заглушить этот внутренний отклик, это предательство плоти. Она продолжала гладить сына по спине, а сама думала о том, что пока они могут отдохнуть. Виктор дал им неделю. Неделю без плана, без необходимости «работать». Это была передышка. Короткая, болезненная, но всё же — передышка.
Она прижалась губами к его волосам, вдыхая знакомый запах, смешанный теперь с запахом лекарств и страха. Они были вместе. Они выжили. И пока они могли сидеть вот так, просто обнявшись, пока боль, купируемая таблетками, понемногу отступала, они могли позволить себе иллюзию, что они просто мама и сын. Всё остальное — пирсинг, раздвоенные языки, ежедневный план — могло подождать. Пока.
Они сидели, прижавшись друг к другу, и прислушивались к новым ощущениям. Особой боли не было, языки начинали ощущаться как что-то чужое, неуклюжее и непослушное — два отдельных, тяжёлых мешка во рту, которые плохо подчинялись командам мозга.
Эмили, в точности следовала указаниям Виктора. Каждые два часа она осторожно меняла тампоны. С каждой заменой крови на тампонах становилось все меньше. Уже ближе к вечеру Эмили решила заняться пирсингом, она взяла ватные палочки, смочила их антисептиком и аккуратно, не вращая, протёрла места проколов пирсинга. На сосках выступали крошечные капельки прозрачной лимфы. Место прокола под её клитором было более чувствительным, но особой боли не было. Она проделала то же самое с колечками в сосках сына.
К вечеру голод, заглушаемый до этого адреналином и шоком, заявил о себе настойчивым урчанием в животе. Эмили взяла одну из бутылочек с йогуртом, что стояли у решётки. Открыла её. Пить было не то, чтобы сложно, а скорее непривычно из-за неповоротливого, начинающего распухать языка. Она сделала маленький глоток, потом еще, постепенно она приноровилась и выпила всю бутылку. Потом дала Тому. Он пил так же неловко и немного морщась.
Вечером они выпили по еще одной таблетки обезболивающего, и боль почти полностью отступила, осталось только неприятное ощущение чего-то чужеродного, заполняющего рот.
Вдруг Эмили поймала себя на мысли, что была благодарна Виктору. Он дал им обезболивающее, которое сейчас действительно сняло болевые ощущения. Он оставил стерильные тампоны и антисептик, без которых могло начаться заражение. Он предусмотрел йогурты. Он не оставил их наедине с болью и голодом. В этом чудовищном, извращённом мире его забота, его расчётливая предусмотрительность, ощущалась как единственный луч… если и не света, то какого-то порядка в этом хаосе страданий. Он не хотел, чтобы его ценные игрушки испортились. И эта мысль, вместо отвращения, приносила ей горькое, но все же утешение.
Вечером, когда они все еще сидели, прижавшись друг к другу, Вошел Виктор с новой партией бутылочек с йогуртом. Он открыл решётку, и металлический скрежет заставил обоих вздрогнуть.
— Встаньте, — сказал он спокойно.
Эмили и Том, двигаясь медленно и осторожно, поднялись с матраса. Виктор сначала подошёл к Эмили. Его движения были неторопливыми, методичными.
— Дай посмотреть, — произнёс он. Он осмотрел пирсинг на сосках — его прикосновения были, на удивление, нежными и профессиональными, без лишнего давления. Он слегка покрутил колечки, проверяя, нет ли излишнего отёка или признаков нагноения. Больно не было, лишь неприятное тянущее ощущение.
— Хорошо, — констатировал он. — Теперь открой рот.
Эмили покорно открыла рот и высунула свой новый, раздвоенный язык. Виктор взял хирургический пинцет и аккуратно, без рывка, извёл старый тампон. Он внимательно изучил швы, освещая глубину разреза маленьким фонариком.
— Швы чистые, отёк в пределах нормы, сукровицы почти нет. Всё даже очень хорошо. Всё скоро пройдёт и заживёт идеально, — сказал он спокойно, с той профессиональной уверенностью, с какой хирург оценивает результаты своей работы. Он взял новый тампон, смочил его и так же аккуратно поместил его на место.
Затем он проделал то же самое с Томом. Проверил маленькие колечки на его сосках. Осмотрел язык, заменил тампон.
— У тебя тоже всё отлично. Молодец, что терпишь. Потерпи немного, и скоро снова будешь ебать свою мамочку с утра до вечера, — усмехнувшись сказал он Тому.
Потом он повернулся к Эмили.
— Ложись на матрас. И раздвинь ноги.
Эмили, не раздумывая, повиновалась. Она легла на спину, её бёдра автоматически разошлись в стороны. Виктор встал на колени между её ног. Он внимательно осмотрел место прокола, слегка оттянув кожу пальцами. Больно не было, лишь странное непривычное ощущение от давления где-то сбоку клитора.
— И здесь тоже всё отлично. Воспаления нет, отёк минимальный, — заключил он тоном довольного своей работой хирурга.
Он встал, отряхнул колени, вышел из их камеры и запер решётку на засов.
— Отдыхайте, — сказал он уже от двери. — Старайтесь побольше спать. Восстановление пойдёт быстрее. Завтра утром осмотрю ещё раз.
Дверь закрылась. Они остались одни. Визит Виктора — такой же методичный и предсказуемый, как всё в их жизни теперь — принёс не страх, а странное успокоение. Как ни странно, они находились под присмотром профессионала, насколько могла судить Эмили.
Прошла пара дней. Время в бункере, и без того растянутое, в эти дни тянулось особенно медленно, отмеряемое циклами смены тампонов, приёма обезболивающего и визитов Виктора.
Утром и вечером он приходил неизменно. Он приносил йогурты и глубокие миски с жидкой, почти однородной кашей-размазней, тёплой, но не горячей. Осмотр был всегда одинаков: быстрый осмотр пирсинга сосков, осмотр языков, проверка триангла у Эмили. Его комментарии были краткими и деловыми: «Отёк нарастает, это нормально», «Отлично, швы чистые».
Их состояние менялось. Острая, пульсирующая боль первых часов ушла, уступив место тупому, постоянному давлению и совершенно новым, непривычным ощущениям.
Языки распухли действительно сильно. К концу второго дня они достигли максимума, как и предупреждал Виктор. Они стали огромными, неповоротливыми массивными, едва помещающимися во рту. Эмили и Тому казалось, что они постоянно держат во рту два толстых, влажных куска сырого мяса, которые мешают глотать и просто не дают нормально сомкнуть челюсти. Каждое движение, даже попытка проглотить слюну, отзывалась медленным, тяжёлым смещением этих распухших мышечных мешков. Они спали с приоткрытыми ртами, и слюна тонкой струйкой стекала на пеленки, которые Эмили с разрешения Виктора подкладывала под головы.
Разговаривать не получалось вообще. Любая попытка артикулировать звук заканчивалась невнятным, хлюпающим мычанием. Они общались жестами, взглядами, прикосновениями.
