— Ну что, Том, — произнёс он ровным голосом, — настало время почувствовать реальный член.
Он подошёл и опустился на колени прямо за спиной мальчика. Одной рукой Виктор взял флакон со смазкой, нанёс густой гель на свои пальцы, а затем обильно намазал им свой член, который уже стоял — толстый, тяжёлый, угрожающий, с тёмно-багровой, налитой головкой, блестящей от предэякулята.
Он раздвинул ягодицы Тома, обнажая приоткрытое, влажное от смазки отверстие, и приставил широкую головку к входу. Том замер, его язык на миг остановился на клиторе матери. Давление было неумолимым — не грубым, но абсолютно непреклонным. Виктор начал вводить член медленно, с постоянным, давящим усилием. Эластичные ткани прямой кишки, уже научившиеся поддаваться силикону, теперь встречали куда более массивного, живого и требовательного захватчика.
Ощущения Тома, когда реальный член заменил искусственный, были ошеломляющими. Это была не просто форма и объём. Это была жизнь — живая, пульсирующая плоть, обжигающе горячая, каждый миллиметр которой он чувствовал внутренними стенками. Виктор входил медленно, но без остановок, и Том ощущал каждую выпуклую вену на стволе, каждую пульсацию крови внутри этой плоти, которая сейчас проникала в него.
Сначала широкая, тугая головка раздвинула мышечное кольцо — момент острого, почти нестерпимого растяжения, от которого у Тома перехватило дыхание. А затем Виктор начал погружаться глубже, дюйм за дюймом, заполняя его собой. Том чувствовал, как скользит по чувствительной слизистой этот горячий, живой ствол, как внутренние стенки смыкаются вокруг него, принимая, привыкая, подчиняясь. И когда Виктор вошёл до конца, его лобок плотно прижался к ягодицам Тома, и мальчик почувствовал себя полностью, до предела заполненным, пронизанным насквозь, принадлежащим другому мужчине.
Он ахнул, его тело вздрогнуло, но он не прекратил вылизывать мать. Его язык продолжал скользить по её клитору, по влажным складкам, по пульсирующему входу — это было единственное, что удерживало его здесь, в его теле, не давая провалиться в чистую панику.
Виктор начал двигаться. Его толчки были не такими, как у Эмили — осторожными, обучающими, почти нежными. Они были мощными, размеренными, глубокими, с полной амплитудой. Каждый раз, когда он выходил почти полностью, прохладный воздух касался растянутого, влажного отверстия, а затем следовал новый, влажный, глубокий удар, от которого всё нутро Тома содрогалось. Размеренный ритм его бёдер был ритмом хозяина, берущего то, что принадлежит ему по праву.
Виктор, держа Тома за бёдра своими сильными пальцами и вгоняя в него член до самого основания, усмехнулся. Его дыхание стало тяжелее, но голос сохранял ровную, одобрительную интонацию. Он посмотрел прямо в глаза Эмили, которая продолжала гладить сына по голове, прижимая его лицо к своей промежности.
— Какая же у твоего сыночка сладкая дырочка, — произнёс он, смакуя каждое слово, делая паузу между глубокими, размеренными толчками. — Узкая, тёплая… послушная. Прямо создана что бы принимать члены.
Он перевёл взгляд на затылок Тома, склонённый между ног матери, и его усмешка стала шире.
— Приятно, малыш? Чувствуешь, как настоящий член ебёт тебя в попку? Не то что твой силиконовый дружок, а?
Том ничего не ответил. Только ниже склонил голову и усерднее, глубже приник языком к маминой пизденке, словно пытаясь спрятаться в ней от этих слов, от этого голоса, от того, что происходило у него за спиной.
Том, теряя границы между болью, непривычным ощущением и зарождающимся, предательским возбуждением, продолжал лизать киску матери. Его язык работал ритмично, почти механически, но в каждом движении уже чувствовалась отчаянная потребность оставаться в этом знакомом, безопасном месте — между её ног, лицом к её плоти. Эмили гладила его по голове, пальцами перебирая влажные волосы, и мягко, но настойчиво прижимала его губы к своему клитору, к своему входу, к единственному дому, который у него теперь остался.
Том ничего не ответил. Он только сильнее вжался лицом в мамину пизду, зарываясь носом в её влажные складки, словно пытаясь спрятаться, исчезнуть, провалиться внутрь неё целиком. Его язык заметался в отчаянном, лихорадочном ритме — он лихорадочно облизывал ее дырочку, проходил между половыми губами, собирая ее смазку, ласкал ее клитор. По его щекам текли слёзы, которых он даже не замечал. Он не хотел слышать, не хотел знать, не хотел чувствовать ничего, кроме её вкуса, её запаха, её тела, которое было для него и убежищем, и единственной реальностью.
Эмили чувствовала его панику каждой клеткой. Она гладила его по голове, пальцами перебирая влажные, слипшиеся волосы, и мягко, но настойчиво прижимала его губы к своей пизденке, к единственному дому, который у него теперь остался.
Эмили чувствовала его панику каждой клеткой. Она гладила его по голове, пальцами перебирая влажные, слипшиеся волосы, и мягко, но настойчиво прижимала его губы к своей пизденке, к единственному дому, который у него теперь остался.
Как только Виктор вышел из Тома, оставив после себя пульсирующую пустоту и стекающую по бёдрам сперму, Эмили потянула сына вверх, на себя.
— Том, быстро, войди в меня, — прошептала она хрипло, почти беззвучно.
Том, всё ещё не пришедший в себя, всё ещё тонущий в смеси боли, унижения и странного, тягучего возбуждения, послушался на автомате. Его член стоял — каменный, налитой, пульсирующий в такт бешено колотящемуся сердцу. Он приподнялся на дрожащих руках и одним движением, глубоким и ровным, вошёл в мать до самого основания. Её влагалище приняло его мгновенно — горячее, скользкое, готовое.
Виктор, всё ещё стоящий за спиной Тома, наблюдал эту сцену с тихой, довольной усмешкой. Мать и сын, соединённые так, как он их научил, исполняющие свои роли с безупречной, отлаженной покорностью. Он не сказал ни слова — только лёгкое одобрение в уголках губ.
Затем он подошёл к их головам и опустился на колени по обе стороны лица Эмили. Его член, всё ещё влажный, возбуждённый, с головкой, блестящей от смазки и остатков спермы, оказался прямо перед лицом Тома.
Эмили не нужно было объяснять. Её губы сомкнулись на его мошонке. Она нежно, но жадно, втягивая тяжёлые яички. Её язык скользил по сморщенной коже, обводил каждую выпуклость, массировал, ласкал, вылизывал с той же методичной тщательностью, с какой Том только что вылизывал её. Она старалась. Она очень сильно старалась понравиться Виктору — единственному, от кого теперь зависела их жизнь. Каждое движение её языка было мольбой, каждое прикосновение губ — обещанием покорности.
А Том, не останавливая ритмичных толчков в теле матери, потянулся вперёд. Его руки легли на бёдра Виктора — сначала неуверенно, его пальцы сильно дрожали, но почти сразу он нашёл нужное положение. Его губы сомкнулись на головке члена Виктора, и он начал сосать. Сначала медленно, пробуя вкус чужой спермы, ещё тёплой и густой, смешанной со смазкой и запахом его собственного тела. Потом увереннее, глубже, впуская член в горло, работая языком так, как учила его мать.
Виктор кончил быстро — и не от нетерпения, а от чистого, почти эстетического удовольствия наблюдать эту картину. Мать и сын, соединённые спереди и сзади, обслуживающие его ртами с синхронной, отлаженной преданностью. Его сперма выплеснулась в рот Тома горячими, густыми толчками, заполняя его до краёв.
Как только Виктор вытащил член из рта Тома, Том наклонился — медленно, почти благоговейно — и глубоко поцеловал мать в губы. Они разделили этот дар Виктора, сперма перетекала изо рта в рот, смешиваясь со слюной, становясь чем-то общим, неразделимым, их собственным таинством. Эмили приняла. Проглотила. И улыбнулась ему глазами.
Виктор поднялся, его взгляд скользнул по их сплетённым телам, по шнурку с гайками, лежащему у края матраса.
— Сколько? — спросил он деловито, уже направляясь к выходу из камеры.
Эмили протянула руку, взяла шнурок. Металлические гайки тихо звякнули друг о друга. Она поднесла его к глазам, быстро пересчитала.
— Семнадцать, — сказала она. Голос её был хриплым, севшим, но твёрдым.
Виктор кивнул, не оборачиваясь.
— Неплохо. Но расслабляться нельзя.
Он шагнул за порог камеры, его шаги глухо застучали по бетонному полу бункера. У самой двери он остановился и обернулся. Его лицо, освещённое холодным светом светодиодных ламп, было спокойным, почти благодушным.
— Сегодня вы молодцы, — сказал он. — Наконец-то все ваши дырочки заработали. Теперь будем закреплять успех.
Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то тёмное, обещающее, неизбежное.
— И не волнуйтесь… ваши дырочки больше не будут простаивать.
Шипение гидравлики. Тяжёлый щелчок замка. Сейфовая дверь с гулким, окончательным звуком встала на своё место.
И мать, и сын остались вдвоём в тишине бункера, нарушаемой только ровным, монотонным гулом вентиляции. Том всё ещё был внутри неё. Она всё ещё гладила его по голове. В бункере остались только звуки их продолжающегося соития, запах секса и еды, и полная, беспросветная реальность их нового существования.
Продолжение следует: Глава 18. Принятие.
