Медленно, как будто каждое движение давалось ему с невероятным усилием, Том разжал руки. Он выпрямил спину в кресле, закинул голову назад, закрыл глаза, плотно сжав веки, и, задержав дыхание, высунул язык.
Виктор кивнул, удовлетворённо.
— Умный мальчик, ты сделал правильный выбор. Молодец.
Процедура повторилась с той же безупречной точностью.
Уколы анестетика в язык. Том вздрагивал от каждого, но не издал ни звука, лишь его пальцы впились в холодные подлокотники кресла.
Фиксация языка зажимом. Том почувствовал то же странное, отстранённое натяжение.
Виктор также тщательно обследовал язык Тома на предмет расположения крупных сосудов.
— Вот что значит генетика, — пробормотал он, глядя то на язык Тома, то мельком на Эмили. — Тебе, Том, тоже круто повезло. Как и твоей маме. Сосуды… идеально проходят по краям. Центральная линия абсолютно чистая. Язык можно рассечь почти до самого корня, даже чуть глубже, чем у неё. Это, кстати, меньше одного процента людей имеют такое расположение сосудов. Вы с мамой… вы действительно особенные. Идеальная пара.
Его слова, такие чудовищные в контексте происходящего, звучали как высшая похвала коллекционера, нашедшего два безупречных, дополняющих друг друга экземпляра.
Сама операция была выполнена столь же четко: холодное касание скальпеля, глубокое, ощущение разрезания без боли, тихий влажный звук, шипение коагулятора и запах палёной плоти, тупые уколы иглы при наложении швов. Том переносил всё в молча, лишь по его бледному лицу текли слёзы.
Когда Виктор закончил, он так же поместил между половинками языка Тома антисептический тампон. Том сидел с закрытыми глазами, его дыхание было прерывистым. Он ещё не пробовал пошевелить своим новым, разделённым языком, но уже чувствовал то странное ощущение разделенности.
Виктор с нескрываемым удовольствием, как художник, оценивающий законченную работу, окинул взглядом Эмили и Тома. Потом взял два одноразовых шприца, уже содержащих прозрачную жидкость, и сделал каждому быстрый укол в плечо.
— Антибиотик широкого спектра, — пояснил он. — На всякий случай, чтобы не было осложнений.
Отложив шприцы, он сложил руки на груди и обратился к ним с чёткой, обстоятельной речью — как опытный врач, инструктирующий пациентов после операции.
— Поздравляю, всё прошло более чем успешно. Благодаря вашей уникальной анатомии языки разделены почти до самого корня. Теперь у каждого из вас — по два полноценных почти независимых языка.
Он сделал паузу.
— Язык заживает очень быстро. Через неделю вы уже сможете есть и говорить почти нормально. Но сейчас — строгий режим.
— Через пару часов анестезия отойдёт, начнёт болеть. Я дам вам обезболивающие. Не терпите сильную боль — это мешает заживлению.
— К вечеру язык начнёт опухать, будет сильное слюноотделение и одновременно чувство сухости. Это нормально. На второй-третий день отёк будет максимальным — покажется, что язык не помещается во рту. Не пугайтесь, так и должно быть.
— С третьего дня отёк пойдёт на спад. К шестому-седьмому почти сойдёт. Как раз тогда я сниму швы.
— Первые три дня — только йогурты, бульоны, жидкая каша. Потом постепенно перейдём к мягкой пище.
— Говорить первые дни будет тяжело, почти невозможно. Объясняйтесь жестами. К пятому дню сможете болтать, хотя может быть немного невнятно. Но уже через неделю речь восстановится… и появятся новые возможности.
— Между половинками языка сейчас марлевые тампоны с антисептиком. Меняйте каждые два-три часа на свежие. Я дам запас.
— С завтрашнего дня осторожно полощите рот после еды.
— И самое важное: с завтрашнего же дня по десять раз в день берите кончики языка чистыми пальцами и очень аккуратно растягивайте их в стороны. Не резко, не до боли. Если этого не делать, язык может начать срастаться у корня — придётся делать болезненную корректирующую операцию. Понятно?
— Начинайте двигать половинками языка, к тому надо привыкнуть. Со временем научитесь управлять вашими языками.
Он перевёл взгляд на пирсинг.
— Пирсинг не трогайте, не крутите. Только два-три раза в день протирайте проколы и колечки ваткой с антисептиком.
Он выдохнул, закончив инструктаж.
— Всё. Поздравляю с новым этапом. Идите в камеру. У вас неделя отдыха. Половые контакты запрещены. Если уж невтерпёж — просто дрочи ему рукой. Не переживайте, потом отработаете по полной.
Эмили и Том, всё ещё в полуступоре, медленно поднялись с холодных кресел. Движения были осторожными, будто каждое могло причинить боль. Они прошли в нишу и опустились на знакомый матрас, инстинктивно прижавшись друг к другу, ища тепло и утешение.
Виктор подошёл к решётке и поставил рядом с ними пластиковый контейнер с красным крестом. Открыл, показывая:
— Стерильные тампоны. Антисептик для полосканий. Обезболивающее. Всё подписано.
Затем он захлопнул решётку, задвинул засов. С внешней стороны поставил поднос с бутылочками питьевого йогурта.
— Этого вам должно хватить до вечера, спокойно пейте, это не повредит заживлению.
Он отступил на шаг, ещё раз окинул их взглядом: два голых дрожащих существа с онемевшими рассечёнными языками и блестящими колечками в сосках и между ног. На его губах появилась тонкая довольная улыбка.
— Не волнуйтесь, — сказал он напоследок, и в голосе прозвучала почти искренняя убеждённость. — Всё прошло просто отлично. Абсолютно идеально.
Тяжёлая дверь с шипением закрылась, оставив их в привычной тишине. Но теперь она была наполнена новыми, пугающими ощущениями — во рту, в сосках, внизу живота. Тело пульсировало ноющей болью, которая только начинала пробуждаться.
Неделя отдыха началась.
Глава 21. Отдых.
Они сидели на тонком матрасе, обнявшись, прижавшись друг к другу так крепко, как только могли. Холод от металлических кресел ещё жил в их костях, а во рту анестезия начинала постепенно отпускать — сначала лёгкое покалывание в кончике языка, потом тупая, нарастающая пульсация, предвестник будущей боли. Том прижался лицом к её шее, а Эмили обхватила его за плечи, её пальцы впились в его кожу.
Мысли Эмили метались, как раненые птицы, натыкаясь на острые углы свежего ужаса.
Ужас от произошедшего. Он был всеобъемлющим, глубинным. Не просто страх перед болью, которая пока ещё спала, а ужас перед этими необратимыми изменениями. Их языки… её язык… он больше не цельный. Он был разрезан, расщеплён, превращён в нечто иное. Она пробовала едва, микродвижением, пошевелить им и почувствовала это странное ощущение, как два отдельных чужеродных отростка слабо ответили на команду. Это ощущение было страшнее любой боли.
Она не защитила сына. Эта мысль впивалась, как раскалённый гвоздь. Она даже не попыталась. Не бросилась между ними, не закричала, не умоляла, не дралась. Она покорно открыла рот, а потом молча наблюдала, как с её мальчиком делают то же самое. Чувство вины, острое и едкое, поднималось к горлу, угрожая задушить её.
Но следом, холодной, безжалостной волной накатывало осознание. Если бы Виктор увидел даже намёк на сопротивление… всё могло бы завершиться иначе. Минимум — шокер, во влагалище, по яичкам, по языку. А то и хуже. Он мог бы привязать их к тем самым креслам, как в первый день, вставить расширители в рот, как он и говорил, вытащить язык щипцами и резать наживую, наслаждаясь их криками. Он мог бы покалечить Тома на её глазах, специально, в наказание. Её покорность, её мгновенное подчинение, возможно, было тем единственным, что спасло их от дополнительных, бессмысленных мучений. В этом аду её защита заключалась не в борьбе, а в гипертрофированном послушании. Только так она могла сделать процесс максимально быстрым и безболезненным… насколько это вообще было возможно.
И это подводило её к другой, парадоксальной мысли: Виктор изменил их тела, но это значит, что он не собирается их убивать или пытать. Он делает в них вложения. Улучшая, изменяя, доводя до совершенства, в его понимании, — как автолюбитель, который не жалеет денег на тюнинг своей любимой автомашины. Он потратил время, силы, чтобы они стали лучше, удобнее, качественнее. Чтобы приносили больше удовольствия. Значит, у них есть будущее, и они будут вместе.
Но потом Эмили буквально прожгла одна мысль: Виктор не садист. Он не получает удовольствия от боли, от криков, от страха. Ему никто не мешал связать их и все сделать без анестезии. Но он сделал все, что бы операция прошла безболезненно, а затем он дал им чёткие инструкции по уходу, оставил обезболивающие, антисептики, еду.
Она вспомнила, как в первый раз он брал у них кровь — с первого раза попал в её тонюсенькую вену, в которую ни разу не смогли попасть даже опытные медсёстры в больнице. Тогда она отогнала эту мысль, но сейчас она вернулась с новой силой. Виктор похоже был настоящим хирургом. И это ужасало больше всего — они попали в руки не к сумасшедшему маньяку, а к кому тогда?
Эта мысль была страшнее любой боли. Потому что, если бы он был просто безумцем — можно было бы надеяться на ошибку, на случай, на его безумие. А здесь… здесь не было надежды. Был холодный, профессиональный расчёт. Он точно знает, что делает и в его поступках нет места для ошибки.
Они сидели так долго, что онемение, сковавшее их языки, начало медленно отступать. Это было не резкое возвращение чувствительности, а коварное, ползучее изменение. Сначала где-то в глубине, у самого корня языка, появилось ощущение тепла, будто там зажгли крошечную свечку. Потом тепло сменилось тупой, глубокой пульсацией, совпадающей с ударами сердца. Это была не острая, режущая боль — Виктор действительно провёл операции безупречно, минимизировав травму тканей. Но это была боль — нарастающая, глухая, разливающаяся по всей массе мышцы. Она напоминала боль от воспаления после ожога или глубокого пореза, умноженное на странное ощущение расщепления, как если бы боль шла не из одного источника, а из двух раздельных, но связанных между собой.
