— Ну что ж, теперь перейдём к основному действию, — произнёс Виктор деловым тоном, словно заканчивал с прелюдиями. — А что ты думаешь насчёт расщеплённого языка?
Эмили смотрела на него широко раскрытыми зелёными глазами, в которых застыла непонимающая, животная пустота. Мозг, перегруженный болью, страхом и шоком, отказывался воспринимать новую информацию. Она молчала, губы слегка приоткрыв губы.
Виктор улыбнулся, видя её реакцию, и начал объяснять спокойно, почти поэтично, словно делился интересным фактом:
— Это когда язык рассекают по центру. От самого кончика почти до середины. Получается два отдельных гибких языка. Как у змеи. Очень функционально. И выглядит невероятно эстетично. Особенно когда ты высовываешь его. Или, — он сделал многозначительную паузу, взгляд скользнул по её обнажённому телу, — когда используешь по назначению. Кончиками можно научиться двигать почти независимо. Представь: ласкать двумя кончиками одновременно… разные места.
Эмили слушала, и ужас медленно, заполнял её изнутри. Она видела, как он перебирает что-то на столике среди блестящих инструментов. Воображение, дорисовывало картину: её собственный язык, разрезанный надвое, странный, чужой, как у рептилии.
— Садись поудобнее, — продолжил он, голос вернул её в реальность. — Вся операция займёт не больше пятнадцати-двадцати минут. Боли не будет. Я сделаю анестезию.
Виктор снова надел стерильные перчатки. Движения были плавными, без суеты — движения человека, проделывавшего это сотни раз. Он взял шприц с длинной, тонкой, немного изогнутой иглой — точь-в-точь такие используют стоматологи для местного обезболивания.
— Давай, Эмили, открой рот и высунь язык, — скомандовал он мягко, но тоном, не допускающим возражений.
Эмили сидела обнажённая и дрожащая, боясь пошевелиться. Она впала в полный ступор. Разум кричал «нет», её тело было парализовано страхом. Она видела шприц, видела его спокойные уверенные движения и понимала — это неизбежно, не могла пошевелиться.
Виктор, видя её неподвижность, вздохнул — не раздражённо, а скорее с лёгким разочарованием.
— Эмили, — сказал он, голос стал чуть твёрже. — Мы можем сделать это так, как сейчас. С анестезией. Без привязывания. Без расширителей для рта. Без шокера. А можем… по-другому. Выбор, в общем-то, за тобой. Но он должен быть сделан сейчас.
Угроза, озвученная так спокойно, сломала последний барьер. «По-другому» означало боль, унижение, насилие и тот же итог. Сопротивление было не просто бесполезно, а глупо и привело бы лишь только к лишним страданиям.
Эмили закрыла глаза, словно пытаясь отгородиться от реальности. Глубокий прерывистый вздох вырвался из груди. Потом, не открывая глаз, она медленно, покорно разжала челюсти и широко открыла рот. Язык, розовый и влажный, высунулся наружу.
Она сидела совершенно неподвижно — голая, отмеченная свежими пирсингами, с открытым ртом и высунутым языком. Полная, беззвучная капитуляция.
— Сейчас будут несколько небольших уколов. Потерпи, — сказал он, и голос его прозвучал почти заботливо.
Игла мягко вошла в толщу языка у самого корня, снизу. Эмили вздрогнула от неожиданного укола — острая, точечная боль быстро сменилась странным распирающим онемением, которое поползло вглубь тёплой, густой волной. Виктор медленно вводил анестетик, делая несколько уколов вдоль средней линии — от основания почти до кончика. Через минуту её язык превратился в тяжёлую безжизненную вату во рту. Она чувствовала только невесомое отстранённое давление и холод металла при касании. Собственный язык стал чужим и непослушным.
— Отлично, — пробормотал Виктор, наблюдая, как язык белеет и слегка отекает.
Он взял хирургический зажим с тупыми браншами и аккуратно зафиксировал язык, слегка вытянув его изо рта. Эмили почувствовала тупое безболезненное натяжение — как если бы кто-то потянул её за мёртвую часть тела.
Затем он взял небольшой хирургический фонарик и внимательно изучил нижнюю поверхность языка, слегка растягивая его. Эмили видела лишь яркий свет, бьющий в глаза, и смутный силуэт его лица.
— Любопытно, — произнёс он, и в голосе прозвучало неподдельное профессиональное любопытство. — Тебе очень повезло с анатомией, Эмили. Крупные сосуды идут по краям, почти не затрагивая центральную линию. Такое редко бывает. Это означает, — он посмотрел ей в глаза, и во взгляде мелькнула странная, почти художественная одержимость, — что тебе можно рассечь язык почти до самого корня. Глубже, чем обычно.
Слова долетали сквозь вату онемения и страха. «Рассечь до корня». Мысль была слишком чудовищной, чтобы осознать её полностью. Она чувствовала лишь леденящий ужас, смешанный с полной, абсолютной беспомощностью.
Он положил фонарик и взял скальпель — с длинным, тонким, как бритва, лезвием. Сталь блеснула в свете лампы.
— Не двигайся. Дыши через нос, — скомандовал он тихо.
Остриё скальпеля коснулось кончика языка точно по центру. Эмили не почувствовала боли — только лёгкое холодное прикосновение. Затем давление. Небольшое, но уверенное. И тут началось самое странное и страшное: боли не было, но было само ощущение разрезания. Глубокое странное чувство — как будто что-то важное, цельное, натянутое внутри, медленно, с мягким сопротивлением, рвалось. Слышался тихий влажный звук — не хруст, а шелест, будто режут плотную сочную ткань. Мозг, не получая болевых сигналов, с ужасающей чёткостью регистрировал сам факт разрушения. Она чувствовала, как лезвие продвигается вглубь, миллиметр за миллиметром разделяя плоть на две части.
Лезвие продвигалось вперёд, разделяя мышечные волокна. Ощущение было сюрреалистичным: её собственный язык, часть её самой, безболезненно, но неумолимо расщеплялся, как полено. Когда глубина достигла примерно двух сантиметров, из глубины разреза брызнула тонкая струйка тёмно-красной крови, и одновременно где-то в глубине, под онемением, она почувствовала слабый отдалённый толчок.
Не теряя темпа, Виктор отложил скальпель и взял инструмент, похожий на тонкое перо с шариком на конце — электрокоагулятор. Коснулся им кровоточащей точки. Раздалось тихое зловещее шипение, и в воздухе резко, отвратительно запахло палёным мясом — её собственным мясом. Кровотечение мгновенно остановилось. Эмили почувствовала лёгкую глубокую вибрацию и едва уловимое тепло в месте прижигания. Он продолжил резать, время от времени используя коагулятор. Каждый раз шипение и запах палёного мяса заставляли её внутренне содрогаться, хотя боли не было.
Разрез углублялся. Теперь она физически чувствовала, как две половинки языка начинают терять связь, как их тянет в разные стороны под весом инструментов и его пальцев. Ощущение невесомости, раздвоенности становилось всё сильнее. Когда лезвие прошло уже больше половины длины, приближаясь к корню, она осознала — её язык больше не цельный.
Наконец, когда до основания оставался всего сантиметр, он остановился. Она чувствовала, как две массивные онемевшие половинки едва держатся вместе у самого корня.
— Прекрасно, — выдохнул он с удовлетворением. — Теперь нужно аккуратно оформить края.
Он взял иглодержатель и очень тонкую изогнутую хирургическую иглу с рассасывающейся нитью. Начал зашивать. Эмили чувствовала тупые толчки иглы, входящей и выходящей из плоти, лёгкое натяжение нити. Не боль — глубокое механическое ощущение сшивания. Она видела, как его пальцы двигаются с невероятной ловкостью, формируя её новые кончики.
Когда последний узел был завязан и обрезан, он отложил инструменты. Перед ним лежал её язык, но теперь это были два отдельных изящных кончика, каждый зашитый аккуратным рядом микрошвов. Они слегка шевельнулись, когда она инстинктивно попыталась подвигать языком — движение было странным, разрозненным.
Виктор взял стерильный марлевый тампон, пропитал антисептиком без спирта и аккуратно поместил между половинками языка, слегка прижав.
— Держи так. Не пытайся говорить или глотать активно час-два. Всё прошло идеально. Отёк будет сильным несколько дней, потом спадёт. Швы саморассасывающиеся, но я сниму их дней через пять-шесть. Через неделю ты уже сможешь начинать привыкать к новым возможностям.
Он откатил столик и снял перчатки. Операция — от первого укола до последнего шва — заняла чуть меньше двадцати минут. Виктор с удовлетворением оглядел проделанную работу.
Потом Виктор подошёл к Тому. Мальчик, увидев его приближение, буквально сжался в клубок на холодном металлическом кресле, обхватив себя руками, пытаясь стать как можно меньше. Его глаза, полные животного ужаса, были прикованы к инструментам на столике.
— Ну-ну, ты же мужчина, — произнёс Виктор с лёгкой, укоризненной интонацией. — Вон, смотри, мама как спокойно всё перенесла.
Он повернулся к Эмили, которая сидела с открытым ртом и странным, отсутствующим взглядом.
— Ответь честно, тебе было больно? — спросил он прямо.
Эмили попыталась что-то сказать, но из её рта, всё ещё онемевшего и занятого тампоном, вырвалось только невнятное, хлюпающее «Ммм-ммм…». Она медленно, с усилием, покачала головой из стороны в сторону.
— Видишь, Том? — сказал Виктор, возвращаясь к мальчику. — Я не буду повторять. Или мы делаем это как маме — без боли, без привязывания, без криков. Либо… по-плохому. Но в любом случае твой язык будет разрезан. Выбор за тобой.
Том посмотрел на мать. На её бледное, но спокойное лицо, на её кивок, который должен был приободрить, но выглядел лишь как подтверждение неизбежности. В её глазах он не видел паники, только усталое принятие и тень того же самого страха, что был в нем. Но она прошла через это. И теперь его очередь.
