— Год — тоже возможно. Значит, мы должны быть ещё сильнее. Ещё выносливее. Нашем телам придётся привыкнуть. Нашему разуму — тоже. Мы будем выполнять все его приказы беспрекословно. Мы будем… ебаться столько, сколько нужно. Мы превратим это в рутину. В привычку. Как умываться. Как чистить зубы. Как дышать. А когда он допустит ошибку, когда расслабится — мы будем готовы.
Том продолжал трахать маму — не с яростью, не с отчаянием, а с той усталой, почти механической настойчивостью, с которой работают люди, знающие: остановка — это риск, и ритм их движений стал глубже, медленнее, но сильнее, как будто он пытался вновь полностью войти в маму, туда, где его тело помнило себя в безопасности.
Том почувствовал приближение оргазма — не как взрыв, а как медленное, неотвратимое нарастание. Давление копилось где-то внизу живота, переходя в густой, пульсирующий жар, который расползался по члену с каждым толчком. Он начал входить в неё глубже, сильнее. Тело уже содрогалось мелкой дрожью, мышцы спины и ягодиц напряглись в предчувствии разрядки, дыхание стало прерывистым и хриплым. И в этот самый момент — на самой грани, когда всё внутри него уже рвалось наружу, из него вырвался вопрос. Голос сорвался от отчаянной потребности понять, есть ли хоть что-то, за что можно зацепиться:
— Мам… а если он не сделает ошибку? Что тогда?
Эмили не ответила сразу.
Она чувствовала его — как бурю, как наводнение, как поток, который вот-вот вырвется, и знала: если сейчас она скажет «он обязательно ошибётся», он поверит. Но если скажет «мы просто выживем», он тоже поверит.
Она обняла его крепче, пальцы впились в его спину, и сказала — не шёпотом, не с ложной надеждой, а с той материнской, почти клинической точностью, с которой объясняют ребёнку, что боль — это часть исцеления:
— Тогда мы будем жить так, как живём. Ебаться. Делать всё, что он говорит. Потому что пока мы делаем это — мы живы. А если мы живы — значит, есть шанс. И тогда этот шанс — будет не в том, что он ошибётся. А в том, что однажды… когда-нибудь… может быть… кто-то другой… возможно заметит, что здесь что-то не так… и, может быть, решит разобраться в этом.
Том кончил с тихим, сдавленным стоном, похожим на облегчение от сброшенной тяжести. Его тело на мгновение замерло, выгнувшись в последнем, судорожном движении. Последовала серия мощных, глубоких пульсаций — и густая, тёплая струя спермы выплеснулась из него, возвращаясь в то самое лоно, из которого он когда-то вышел.
Эмили не отпустила его. Она просто прижала к себе, поцеловала в висок, как делала, когда он был маленьким, и прошептала:
— Мы справимся, солнышко.
Том сказал — тихо, почти шёпотом, но с той чёткостью, с которой говорят о вещах, которые не подлежат обсуждению:
— Мам… я тебя люблю.
Эмили не ответила. Она просто прижала его к себе — и поцеловала, как делала всегда, перед сном, когда он был маленьким, когда пугался грома, когда болел, когда ему было страшно в темноте.
Потом он сполз вниз, движение было привычным, лишённым нерешительности. Он переместился между её бёдер и прижался лицом к её лону. Его губы коснулись её малых половых губ, нос упёрся в набухший клитор, щека прильнула к внутренней поверхности её бедра. И он начал лизать. Не жадно, не со страстью, а с той методичной, отлаженной тщательностью, с какой выполняют обязательный ритуал. Потому что правило требует чистоты. Потому что любое нарушение — риск, а риск — это боль. Его язык медленно и безошибочно скользил по всем складкам, собирая остатки его спермы, пока кожа не заблестела гладко и безупречно.
Продолжение следует: Глава 11. Осознание.
