Звуки в камере становились громче: её приглушённое, влажное дыхание, мягкие чмокающие звуки, сдерживаемые всхлипы Тома, который уже не мог контролировать реакцию собственного тела. Его руки вцепились в матрас, пальцы побелели от напряжения. Эмили подняла глаза и увидела его лицо — запрокинутое назад, с закрытыми глазами, с выражением не боли и не ужаса, а полной, абсолютной концентрации на том нарастающем, неумолимом физическом ощущении, которое затопляло всё его существо. Его член стал полностью твёрдым, горячим, пульсирующим у неё во рту.
Пятнадцать секунд.
Она мгновенно перекинула ногу через его бёдра и, не теряя ни мгновения, направила его пульсирующий член в себя. Опустилась одним плавным, но решительным движением, принимая его до самого основания. Глубокий, дрожащий вздох вырвался из них обоих — единый, слитный, как будто они снова стали одним целым.
Она начала двигаться — сначала медленно, поднимаясь почти до того момента, когда головка готова была выскользнуть, и затем снова опускаясь всем весом, чтобы принять его целиком. Каждое погружение сопровождалось тихим, влажным звуком и коротким выдохом из её груди. Мышцы живота напрягались и расслаблялись в ритме, который становился всё более отточенным, грудь мерно колыхалась в такт движению. Она смотрела на его лицо — глаза закрыты, губы приоткрыты, дыхание неровное, прерывистое. Ей нельзя было расслабляться, нельзя было позволить себе ни секунды покоя. Она должна. Должна.
Наклонившись вперёд, она приблизила губы к его уху и зашептала — горячо, проникновенно, вкладывая в каждое слово всю силу убеждения, на которую была способна:
— Спасибо, солнышко… мне так хорошо… — её губы коснулись мочки его уха, язык скользнул по нежной коже. — Чувствовать тебя внутри… вот так… так близко…
Она взяла его руки в свои, подняла их и положила себе на талию.
— Держи меня, — попросила она мягко, но настойчиво. — Помоги мне. Я хочу чувствовать твои руки. Хочу, чтобы ты был во мне… глубже… сильнее…
Её слова подействовали. Может быть, потому что он отчаянно нуждался в них, в этом подтверждении, что всё, что они делают, правильно, что он не причиняет ей боли, что она хочет его так же сильно, как его тело хочет её. Пальцы Тома сомкнулись на её талии — сначала неуверенно, робко, словно он всё ещё боялся сделать что-то не так, но потом крепче, смелее. Она почувствовала, как его бёдра начали приподниматься навстречу каждому её движению, входя в её ритм, сливаясь с ним в едином пульсе.
Она чувствовала, как под её ладонями, лежащими на его груди, бешено колотилось сердце. Его дыхание стало прерывистым. Его пальцы впились ей в бока, а член внутри неё будто увеличился еще больше. Он был на грани.
Эмили наклонилась к нему ещё ниже, её губы почти касались его. В её широко раскрытых глазах отражался только он — её мальчик, её сын, её единственная причина продолжать дышать в этом аду.
— Да… да… мой мальчик… — зашептала она, ускоряя движения до предела, вкладывая в каждое слово всю ту странную, искажённую нежность, на которую была еще способна. — Сейчас… давай… кончи в меня…
Эти слова стали тем самым спусковым крючком, которого ждало его тело, его глаза широко раскрылись, в них на миг мелькнула паника, и тут же утонула в накатившей всепоглощающей волне наслаждения. Глухой, сдавленный крик вырвался из его горла. Его тело выгнулось дугой, отрывая лопатки от матраса. Его руки, державшие её за талию, прижали её к себе с силой, которой она от него не ожидала. И его член буквально взорвался в ней — выплескивая тёплую, густую струю глубоко в её лоно. Конвульсии оргазма пробегали по его телу волна за волной.
Эмили замерла, чувствуя, как последние спазмы стихают, как член внутри неё начинает постепенно терять свою жесткость, и как тёплая влага вытекает из неё. Она сделала это. Один из десяти. И Эмили мысленно поставила галочку.
Они лежали так некоторое время — он внутри неё, она на нём, их дыхание постепенно выравнивалось, сливаясь в едином ритме. Тела их были влажными от пота, воздух в бункере был тёплым, почти жаркий, и сперма медленно вытекала из её влагалища, капая ему на живот.
— Спасибо, солнышко, — прошептала она, наклоняясь и целуя его в лоб — точно так же, как целовала когда-то на ночь, в другой жизни. — Ты молодец.
Они полежали ещё немного, и Эмили, собрав остатки сил, тихо сказала:
— Давай попробуем в позе шестьдесят девять.
Том почувствовал, как от этих слов внутри него разлился горячий, тягучий жар. Возбуждение ударило внезапно, остро, затмевая всё остальное — страх, усталость, стыд. Он хотел этого. Хотел увидеть мамину пизду прямо перед собой, чувствовать её запах, её вкус. Хотел, чтобы она взяла его в рот его член, пока он будет лизать её пизду. Это желание было сильнее его, сильнее всего, что он когда-либо испытывал в жизни, и он только кивнул в ответ, не в силах вымолвить ни слова.
Эмили развернулась, опустилась и в то же мгновение приникла губами к его члену. Том ответил мгновенно — схватил её за бёдра, пальцы жадно впились в плоть, и он начал лизать. Не нежно, не осторожно — жадно, почти остервенело, как будто от этого зависела его жизнь. Его язык врывался между её малых половых губ, собирая остатки спермы, проникал в ещё пульсирующее отверстие, которое только что покинул, облизывал клитор, всасывая нежную плоть, и уже через минуту его член снова был готов — твёрдый, горячий, пульсирующий в предвкушении.
Эмили не стала терять времени — сразу развернулась и опустилась на него, принимая в себя до самого основания. Тотчас его руки сомкнулись на её талии, и он начал двигаться — яростно, глубоко, с той первобытной настойчивостью, которая уже не подчинялась никаким запретам. Она оперлась руками о его плечи, пальцы впились в кожу, и они задвигались в унисон — вверх-вниз, вверх-вниз, подстроившись друг под друга с идеальной точностью.
Она посмотрела ему в глаза и улыбнулась — впервые за всё это время улыбнулась по-настоящему, не для камер, не для Виктора, а для него.
— Вот видишь, мы уже второй раз.
Том притянул её к себе, обхватил руками так крепко, будто боялся потерять, и прошептал:
— Мам, я тебя люблю.
Эмили не остановилась. Не замедлила движений. Потому что остановка — это риск, это секунды, которые могли стать роковыми. Она наклонилась ещё ниже, так что её груди коснулись его груди, смотря прямо в его зелёные глаза, такие же, как у неё самой, прошептала в ответ:
— Я тебя тоже люблю, мой мальчик, мой сыночек, мой единственный.
Они двигались в ритме, который с каждым разом становился всё более отточенным, всё более естественным — как у механизма, притёртого долгими часами совместной работы. Цикл установился сам собой, неумолимый и простой: после каждого оргазма она ложилась на спину, раздвигала ноги, и он без промедления опускался между её бёдер, чтобы вылизать её дочиста — не оставляя ни капли спермы, ни следа смазки, ни малейшего намёка на то, что только что произошло. Иногда они переходили в позу шестьдесят девять: она опускалась ему на лицо, а сама брала его член в рот и сосала медленно, методично, обхватывая губами головку, скользя языком по чувствительной уздечке, пока ладонь ритмично двигалась по стволу, сжимая и поглаживая, пока он снова не набухал, не становился твёрдым и горячим. И тогда всё повторялось сначала.
Иногда они лежали рядом — без движений, без слов, только дышали, прижавшись друг к другу, и в эти минуты тишины Эмили протягивала руку, касалась его бедра, и пальцы сами, начинали путь выше — к мошонке, к основанию члена, проверяя — мягкий ли ещё или уже начинает твердеть, наливаться кровью. Если чувствовала, что приближается время, не ждала, не спрашивала — просто начинала ласкать, нежно, кончиками пальцев, выписывая круги на головке, спускаясь к основанию, пока плоть не становилась твёрдой, не начинала пульсировать под её прикосновениями. И тогда она без промедления садилась на него сверху, одной рукой раздвигая свои половые губы, обнажая влажный, готовый принять его вход, а другой направляла член сына в себя — точно, уверенно, пока он не исчезал в ней до самого основания.
Они почти не говорили. Только короткие фразы — «готов?», «давай», «ты молодец» — и больше ничего. Слова стали лишними, когда тела научились понимать друг друга без них.
Но с каждым разом Том вёл себя всё увереннее. Когда она садилась на него сверху, он уже не ждал — сразу хватал её за бёдра, впивался пальцами в плоть, помогал опускаться, направлял член в её лоно. Когда она лежала на спине, он сам раздвигал её половые губки, вставлял член до упора и начинал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, глубже, сильнее, пока волна не накрывала их обоих.
Чувства его к её телу оставались двойственными, разрывая его изнутри. С одной стороны — стыд, страх, ощущение, что он нарушает нечто священное, нечто запретное. С другой — неодолимая, почти животная тяга к её наготе, к её запаху, к тому, как её малые половые губы блестят от смазки, как клитор набухает под его языком, как её бёдра вздрагивают в момент оргазма. И чем сильнее было чувство запретности, чем глубже въедался стыд, тем ярче, тем неистовее становилось его желание. Сам грех, сама чудовищность того, что они делали, подхлёстывала его похоть, и каждое их соединение становилось запредельным, даря ему наслаждение, от которого темнело в глазах и перехватывало дыхание. Он хотел свою маму — хотел до безумия, до дрожи в коленях, до сладкой, тянущей боли внизу живота. Хотел вдыхать её запах, чувствовать её кожу под пальцами, входить в неё снова и снова, слышать её стоны, чувствовать, как она сжимается вокруг него в момент оргазма.
