Они молча ели, и в воздухе висело что-то тяжёлое, почти осязаемое — то самое предчувствие неизбежного, когда знаешь, что завтра наступит, и ничего не можешь с этим сделать. Каждый глоток, каждый кусок проглатывался механически, без вкуса, без удовольствия — просто, потому что надо. Потому что завтра им понадобятся силы.
Закончив, Эмили встала, сполоснула миски под краном, тщательно вытерла их и аккуратно поставила на поднос — всё, как всегда, как в любой другой вечер. Но в этом привычном ритуале сейчас было что-то почти медитативное, последний островок нормальности перед тем, что их ждало.
Она села рядом с сыном, прижалась к нему плечом и, помолчав несколько долгих секунд, тихо спросила:
— Волнуешься?
— Да, мам, — прошептал Том, не поднимая глаз. Он сидел, обхватив колени руками, и нервно сжимал пальцами голени, оставляя на коже бледные следы.
Эмили мягко переместилась и села напротив сына, лицом к лицу, широко разведя ноги — этот жест стал уже настолько естественным, что она не задумывалась о нём. Её колени коснулись его бёдер, и она раскрыла объятия.
— Иди ко мне, — прошептала она.
Том молча подался вперёд и уткнулся лицом в её плечо — и вдруг разрыдался. Не громко, не навзрыд, а по-детски, всхлипывая, вздрагивая всем телом, прижимаясь к ней так крепко, будто пытался спрятаться от всего мира в этом единственном безопасном месте, которое у него ещё осталось.
Эмили обняла его крепче, прижала к себе так, словно могла защитить от всего мира одной лишь силой своих рук. Она гладила его по спине, по голове, перебирая чёрные волосы. Просто была рядом, держала его, позволяя выплакать всё, что копилось внутри все эти дни.
— Тихо, тихо, малыш, — шептала она между его всхлипами. — Я здесь. Я с тобой. Мы вместе.
Она чувствовала, как слёзы капают ей на плечо, как дрожит его тело, и внутри у неё самой всё сжималось от той же боли, того же страха, той же безысходности. Но она не могла позволить себе плакать. Не сейчас. Она должна была быть сильной — за них двоих.
— Я боюсь, мам… мне страшно, — выдохнул он, и его голос был таким тонким, таким детским, что у неё защемило сердце.
Эмили крепче прижала его к себе, чувствуя, как его слёзы всё ещё текут по её плечу, как вздрагивает его тело.
— Малыш, завтра ничего страшного не будет, — прошептала она тихо, почти неслышно. — Понимаешь? Он же приходит к нам каждый день. Утром и вечером. И у нас уже всё было, он нас уже подготовил.
Она поцеловала его в висок, задержав губы на влажной коже.
— А завтра просто будет ещё несколько. Просто большие, длинные, красивые члены. Они будут входить в нас точно так же, как входит он. Ничего не изменится, просто они смогут одновременно войти во все дырочки. Мы с тобой столько раз уже представляли, каково это — быть наполненными сразу везде. И мы будем вместе, ты и я.
Её рука медленно скользнула вниз, по его бедру, ниже, и пальцы нежно обхватили его член — мягкий и расслабленный. Она начала медленно и нежно ласкать его, и он сразу отреагировал.
— Чувствуешь? — прошептала она, глядя ему в глаза. — Как твой член начинает оживать? Как он хочет снова быть в моей дырочке? Так и их члены хотят оказаться в наших дырочках. И это значит, что нас ценят. Что мы нужны.
Эмили легла на спину, потянув его за собой, и широко раздвинула ноги. Её рука направила его член к влажному, пульсирующему входу.
— Войди в меня, малыш. Покажи мне, как сильно ты меня хочешь.
И он медленно вошёл в неё сразу на всю длину.
Они двигались медленно, глубоко, почти не разрывая связи, и Эмили продолжала говорить. Её голос был тихим, тягучим, как тёплый мёд, и слова ложились прямо в ритм их движений.
— А завтра, малыш… завтра ты увидишь, как меня будут трахать сразу трое. Прямо как в той твоей самой сладкой фантазии. Помнишь, ты рассказывал? Ты приходишь домой, а меня на кровати связанную ебут трое черных.
Она провела рукой по его щеке, глядя в глаза.
— И пока ты будешь на меня смотреть, кто-то зайдёт и в твою попку. Медленно, глубоко. И ты почувствуешь то же, что и я — как это, когда тебя заполняют до предела, когда не остаётся ни одного свободного места.
Том застонал, ускоряя движения.
— Ты будешь видеть, как я сосу чей-то член, — продолжала она, не сбиваясь с ритма, — и в этот момент тебе в рот вставят другой. И ты будешь сосать так же, как я. И мы будем смотреть друг другу в глаза, а в наших дырочках будут меняться члены, наполняя нас снова и снова.
Эмили застонала, выгибаясь под ним.
— А потом, когда они закончат со мной… когда я буду лежать вся обессиленная, вся в сперме с головы до ног… ты войдёшь в мою до краёв заполненную пизденку и будешь ебать меня.
Она обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже.
— И это будет наш момент, малыш. Только ты и я.
Том уже дошёл до своего пика — дыхание сбилось, мышцы напряглись, и он взорвался в маме, заливая её горячей спермой. Эмили почувствовала, как он пульсирует внутри неё, обняла и прижала к себе, не давая выскользнуть ни на секунду.
Он замер на мгновение, тяжело дыша, а потом сполз вниз, поцеловал её влажную, раскрытую пизденку и принялся вылизывать, наслаждаясь каждой ее складочкой, потом он занялся ее клитором. Он обхватывал его половинками языка, перекатывал, дразнил, тянул за колечко, заставляя её тело вздрагивать от остроты ощущений.
Закончив, он поднялся, снова лёг на неё сверху, опираясь на локти, чтобы не давить всем весом. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Он нежно поцеловал её в губы, их языки сплелись в привычном танце, они переплетались, раздвигались, снова сходились, обвивая друг друга в этой влажной, сладкой игре.
Эмили обняла его за шею, пальцы зарылись в его волосы, и они замерли так, сплетённые, всё ещё соединённые. Потом она стала медленно двигать бёдрами, чувствуя, как член сына скользит между её губок — сначала мягкий, расслабленный, но с каждым движением, с каждым касанием её влажных, раскрытых складок он начинал наливаться кровью, твердеть, расти. Её малые губы обхватывали его, скользили по стволу, дразнили, и он отзывался — сначала едва заметной пульсацией, потом всё увереннее пока не встал снова, твёрдый, готовый, упираясь головкой ей в клитор.
Она снова качнула бёдрами, чуть приподняв таз, и головка сама нашла вход. Том вошёл в неё легко, плавно, до самого основания, и застонал, чувствуя, как мамина пизда жадно обхватывает его член, сжимаясь вокруг него.
Эмили улыбнулась и тихо спросила, глядя ему прямо в глаза:
— Ты всё ещё хочешь свою мамочку? После целого дня секса?
Том начал медленно двигаться, не отрывая взгляда от её глаз, входя в неё с каждым разом все глубже.
— Да, мам, — выдохнул он. — Я всегда хочу твою пизденку. Я хочу тебя всю. Постоянно. Каждую секунду.
Эмили обхватила его лицо руками, притянула ближе и прошептала, почти касаясь губами его губ:
— Ну вот видишь? Ты просыпаешься — а моя пизда уже на твоём члене. Потом мы ебёмся весь день, и нас за это вкусно кормят. А вечером ты засыпаешь, посасывая мой клитор и уткнувшись носиком в мою пизду, вдыхая мой запах всю ночь. Разве это не то, о чём ты всегда фантазировал? Не то, о чём дрочил по ночам в своей кроватке?
Том застонал, ускоряя движения.
— Да, мам… но вот обо всём остальном…
Эмили усмехнулась, и в её усмешке было что-то похотливое.
— Ну… а о том остальном фантазировала я.
Она откинула голову на матрас, глядя в потолок, но бёдра продолжали ритмично встречать его движения, принимая его глубоко, с каждым толчком сжимаясь вокруг него.
— Да, малыш. Мы — секс-игрушки. Но это не так уж и плохо, — продолжила она, и голос её стал низким, вязким, как тёплый мёд. — Не надо думать, не надо решать, не надо выбирать. Всё, что нам надо делать — это ебаться. С утра до вечера. И раздвигать ноги, подставлять дырочки, принимать сперму. Вот и вся работа. Самая простая и честная в мире.
Она приподняла голову, посмотрела ему прямо в глаза и облизала губы, медленно разведя кончики языка в стороны.
— Поэтому, малыш, нам нечего бояться. Всё будет хорошо. Потому что мы вместе. И пока наши дырочки работают — мы нужны. А когда ты внутри меня… — она сжала пиздой его член, — …я вообще ни о чём другом не могу думать. Только о том, как хорошо.
Она обхватила его ногами, притягивая ближе, и застонала, чувствуя, как он заполняет её.
Они кончили — вместе, в очередном долгом, тягучем спазме, сотрясшем их сплетённые тела. Том сполз вниз, привычно вылизал её пизденку дочиста и вдруг замер.
— Мам, — сказал он, чуть отстраняясь, — у тебя тут один волосок есть.
Он взял триммер, который лежал в углу камеры, включил его и аккуратно сбрил отросший волосок — маленький, едва заметный, который мог бы остаться незамеченным. Потом принялся изучать её тело — миллиметр за миллиметром, медленно, сосредоточенно, с той же серьёзностью, с какой когда-то собирал конструктор или готовился к контрольной. Его пальцы скользили по её животу, по бёдрам, по ее стройным ножкам, рукам проверяя гладкость, чистоту, идеальность.
Эмили лежала, раскинув руки, глядя в бетонный потолок, и думала. Её сын, которого она когда-то носила под сердцем, которого кормила грудью, укладывала спать, водила за руку в школу, готовит её тело к завтрашнему дню. К тому, что завтра её будут ебать, делает её тело идеально гладким, идеально готовым, для чужих рук, чужих ртов, чужих членов, которые войдут в неё завтра.
