— Доброе утро, мам.
Эмили наклонилась, мягко поцеловала его в губы, задержавшись на мгновение, и ответила с тёплой, утренней нежностью:
— Доброе утро, малыш.
В этот момент с шипением открылась дверь бункера. Послышались шаги Виктора. Он вошёл, но его настроение было необычным — приподнятым и каким-то деловым. Подошёл к решётке, бросил на них короткий взгляд и сказал спокойно, но твёрдо:
— Давайте, не отвлекайтесь. Мне надо кое-что доделать.
Он не стал открывать их камеру. Не принёс завтрак. Не зашёл внутрь. Просто отошёл в ту часть бункера, которая была скрыта от их взгляда глухой стеной. Оттуда послышались звуки — скрежет металла, глухие толчки, как будто что-то тяжёлое передвигали.
Эмили продолжала механически двигаться на сыне, но внутри всё сжалось от страха. Виктор никогда не нарушал ритуал. Отсутствие завтрака и эта возня означали только одно — что-то грядёт. Сердце колотилось так, что казалось выпрыгнет из груди.
Том почувствовал её напряжение, ускорился и вскоре кончил с тихим стоном. Эмили на автопилоте соскочила с него, развернулась и села ему на лицо — он сразу начал вылизывать. Сама же не отрываясь смотрела на край стены, за которым скрывался Виктор.
Вскоре звуки стихли. Виктор снова подошёл к решётке, отпер её.
— Выходите, — сказал ровно. — Завтрак будет позже.
Слово «завтрак» резануло облегчением. Значит, не сегодня. Значит, есть время. Соломинка, за которую она ухватилась.
Она взяла Тома за руку, и они осторожно вышли в основное помещение. И увидели.
Два железных кресла. Те самые. С высокими спинками, подпорками для ног, с массивными подлокотниками. Те, в которых он привязывал её в первый день. Те, в которых брал кровь. Те, что были на фотографиях с пытками.
Ноги подкосились. Эмили рухнула на холодный бетон, трясущиеся руки взметнулись к Виктору, из горла вырвался сдавленный, животный вопль:
— Прости… прости… умоляю… не надо…
Она сжалась в комок, ожидая удара. Но вместо этого почувствовала на голове его руку. Виктор потрепал её по волосам и усмехнулся:
— Я не собираюсь наказывать. Даже привязывать не буду. Это просто единственные кресла здесь.
Он наклонился, взял её под локти и мягко, но настойчиво поднял.
— Садитесь, — сказал он твёрдо.
Они сели. Холодный металл обжёг кожу. Виктор подкатил к креслу Эмили столик на колёсиках — такой же, как в прошлый раз, когда брал кровь. Тот же самый операционный инструментальный столик, накрытый стерильной салфеткой — синей, хирургической, из нетканого материала, какой накрывают инструменты перед операцией.
Эмили, почти парализованная страхом, не сводила глаз со столика. Виктор аккуратным, профессиональным движением отогнул угол стерильной салфетки.
Под ней лежал набор инструментов, выложенных с хирургической точностью. Блестящие иглы разной толщины и длины. Хирургические щипцы с зазубренными концами. Острые ножницы. Несколько скальпелей с тонкими, как бритва, лезвиями. Другие предметы, назначения которых она не знала, но которые выглядели пугающе. Всё было стерильно, чисто, уложено на тёмно-зелёной салфетке.
Эмили сидела, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Её взгляд застыл на остриях игл.
И тогда Виктор спросил спокойно, почти буднично:
— Ты когда-нибудь хотела сделать пирсинг сосков?
Вопрос был настолько неожиданным, настолько не вписывался в картину неминуемой пытки, что её мозг отказался его обрабатывать. Она тупо повторила:
— Пи… пирсинг… сосков?
— Ну да, — кивнул Виктор, пальцами перебирая иглы. — Пирсинг сосков. Это красиво. И соски становятся чувствительнее. Приятный бонус.
До Эмили дошло. Он не собирается её резать, пытать. Он хочет сделать ей пирсинг. Она почувствовала облегчение — такое острое, что на мгновение закружилась голова. Мышцы, сведённые ледяным страхом, разом расслабились. Она судорожно выдохнула, чувствуя, как отпускает внутреннее напряжение. Её не будут пытать. Не сегодня.
И тут же, следом, пришла странная, почти чуждая мысль. Да. Она когда-то хотела. В той, другой жизни. Подруга сделала пирсинг сосков и показывала ей маленькие серебряные колечки. Эмили тогда засмотрелась, даже потрогала. Это выглядело красиво. Мелькнуло желание. Но потом — Том, заботы, нехватка денег, страх чужого мнения. Она так и не решилась.
Она посмотрела на иглу в его руках, потом на свои бледные соски, сморщенные от холода и страха.
— Да, — выдохнула она хрипло. — Я… хотела. Когда-то. Давно.
Виктор улыбнулся — удовлетворённо, как человек, угадавший тайну.
— Вот и хорошо. Тогда сегодня — твой день. Не бойся, будет почти не больно.
Виктор двигался с холодной, методичной точностью хирурга, готовящегося к рутинной, но требующей аккуратности процедуре. Он надел одноразовые стерильные перчатки — с едва слышным щелчком они обтянули его крупные пальцы, и этот звук показался Эмили неестественно громким в тишине бункера.
Смочив ватный тампон в прозрачном антисептике с резким, чистым запахом, он тщательно протёр оба её соска и кожу вокруг — движения шли от центра к периферии. Кожа на груди покрылась мурашками от холода и напряжения, соски сморщились ещё сильнее.
Затем Виктор взял хирургический маркер. Придерживая её сосок большим и указательным пальцами левой руки, он слегка оттянул его, придавая более чёткую форму. Кончиком маркера поставил две крошечные, идеально симметричные точки — одну у основания соска, другую прямо напротив, с противоположной стороны. Повторил то же со вторым, сверяясь, чтобы отметки были на одном уровне.
— Важно, чтобы канал был прямым и проходил через самую плотную часть ткани, не задевая молочные протоки, — пояснил он бесстрастно, как лектор на семинаре.
Из стерильной упаковки он извлёк довольно толстую катетерную иглу — миллиметра два с половиной в диаметре, полую внутри. Блистер с хрустом вскрылся, игла блеснула в свете ламп.
Левой рукой Виктор снова зафиксировал её сосок, пальцами нащупав точки входа и выхода.
— Дыши ровно и не двигайся, — сказал он спокойно. — Резкая боль будет только в первый момент, когда игла проткнёт кожу. Потом — просто давление.
Остриё упёрлось точно в первую отметку.
— Глубокий вдох.
Эмили послушно вдохнула, и в тот же миг острая, жгучая боль пронзила сосок — игла вошла в плотную ткань у основания. Она вскрикнула, скорее от неожиданности, чем от боли, но звук вырвался сам.
Виктор продолжал продвигать иглу дальше — через упругую, сопротивляющуюся плоть самого соска. Эмили чувствовала странное, глубокое давление внутри, ощущение инородного тела, проходящего сквозь неё. Игла двигалась медленно, преодолевая сопротивление, и наконец её острый кончик показался с противоположной стороны — точно во второй точке, идеально совпав с разметкой.
Виктор удовлетворённо хмыкнул. Не вынимая иглы, он взял заранее подготовленное колечко из хирургической стали — довольно большое, сантиметра полтора в диаметре, толщиной в пару миллиметров. Один конец колечка был снабжён резьбой, на которую накручивался маленький шарик-застёжка.
Он вставил резьбовой конец в полую часть иглы — как в футляр. Затем, придерживая сосок с другой стороны, начал аккуратно вытягивать иглу. Колечко, следуя за ней, плавно прошло через свежий прокол, занимая своё место в только что созданном канале.
Процесс сопровождался тянущим, неприятным ощущением — инородное тело двигалось внутри живого, чувствительного соска, растягивая ткани, заполняя пустоту.
Игла вышла полностью. В соске осталось блестящее стальное кольцо. Виктор быстро, привычным движением, накрутил на резьбу маленький отполированный шарик, зафиксировав украшение. Из обоих отверстий проступили крошечные капли яркой крови — две алые точки на бледной коже, отмечающие вход и выход.
Виктор тут же промокнул выступившую кровь стерильной салфеткой, смоченной в антисептике.
— Незначительное капиллярное кровотечение — это нормально, — констатировал он ровно, как врач, объясняющий пациенту результаты анализа.
Затем он повторил всю процедуру для второго соска — с той же пугающей, безэмоциональной точностью. Те же выверенные движения, та же фиксация пальцами, тот же короткий приказ: «Вдох». Эмили к этому моменту уже была в полуобморочном состоянии — адреналин и боль смешались в вязкий, тяжёлый коктейль, но она сидела неподвижно, стиснув зубы, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники кресла. Второй прокол отозвался острее — возможно, из-за накопившегося напряжения, а может, просто тело уже не хотело терпеть.
Когда оба кольца заняли свои места, Виктор ещё раз обработал проколы антисептиком и нанёс тонкий слой прозрачной заживляющей мази — без запаха, почти невесомой.
Эмили опустила взгляд. На её маленькой, бледной груди теперь красовались два массивных кольца из хирургической стали. Они смотрелись чужеродно — холодный металл на живой, тёплой коже. Но в этом была странная, пугающая эстетика. Кольца слегка оттягивали соски вниз своим весом, делая их визуально длиннее, выраженнее, почти вызывающе торчащими из ареол. Кожа вокруг проколов покраснела и слегка припухла, но сами отверстия, несмотря на внушительную толщину иглы, выглядели аккуратно — идеально круглые, ровные, будто так и было всегда.
Виктор отодвинул столик, стянул перчатки и аккуратно положил их в контейнер, стоявший на нижней полке столика.
— Всё, — сказал он буднично. — Первые несколько дней будет саднить, может немного жечь. Это нормально. Не трогай руками без необходимости. Заживёт быстро. Теперь они у тебя навсегда.
