И от этой мысли, от этой абсолютной, тотальной беспомощности, низ живота взорвался жаром.
Потому что, если она ничего не решает — остается одно — принимать, отдаваться, позволить всему случиться — и не выбирать, не стыдиться, не бороться. Просто быть.
Его губы сомкнулись вокруг клитора сильнее, и он стал посасывать его. Эмили закусила губу, чтобы не застонать.
Перед внутренним взором вспыхнули картины, одна развратнее другой.
Вот она стоит на коленях, а Том рядом — тоже на коленях. Вокруг них мужчины. Много. Она не считает. Их члены перед лицами — и вот они одновременно входят в них, в её рот, в рот Тома. Она чувствует, как чужая плоть заполняет её горло, и краем глаза видит, как член входит в рот сына. Том сосёт, и его язык, его губы работают уже на чужой плоти.
Язык Тома скользнул по её клитору, надавил, обвёл — во сне, но так точно, так умело, будто бы он и не спал.
Вот она на четвереньках, Том под ней, их трахают сзади — её и его, в такт, в одном ритме. Каждый толчок в ней отдаётся толчком в нём. Она чувствует, как член входит в неё, и знает, что в ту же секунду член входит в него. А его рот — там, на ее клиторе, — продолжает ласкать её.
Вот они в миссионерской позе — она под Томом, он внутри неё. А вокруг них — четверо. Она лежит на мужчине, который трахает ее в анус. Другой сзади трахает ее сына, еще два трахают их глубоко в горло до слез. Ни одной свободной дырочки. Все заняты. Все работают.
Том во сне тихо зачмокал, втянул её клитор глубже, и по телу пробежала судорога предвкушения.
И сперма. Горячая, густая, чужая. Льётся в рот, в пизду, в задницу. Заполняет их изнутри, вытекает, смешивается, покрывает кожу. Они оба липкие, мокрые. И он смотрит на неё затуманенным взглядом, и она может только улыбнуться сыну, зная, что их будут ебать дальше.
Эмили закусила губу, чувствуя, как влагалище пульсирует, как клитор ноет под губами спящего сына, как смазка течёт. Картины одна другой развратнее жгли сознание — члены во всех её дырочках, в дырочках Тома, сперма, заливающая их обоих.
Она больше не могла терпеть.
Влагалище сжималось судорожно, ритмично, требуя заполнения, моля о том, чтобы кто-то — любой — вошёл в неё.
Эмили трясущейся рукой схватила сына за плечо, рванула его вверх, заставляя проснуться.
— Выеби меня, — выдохнула она хрипло, почти не узнавая свой голос. — Выеби меня прямо сейчас. Выеби свою маму. Немедленно.
Она уже переворачивалась на спину, разводя ноги, готовая принять его в себя, когда Том, ещё не до конца проснувшийся, но уже твёрдый, как каждую ночь, навалился сверху и вошёл в неё одним движением.
Эмили тут же обхватила его спину ногами, прижала руками к себе так крепко, будто хотела вдавить его в своё тело целиком, и закричала — громко, хрипло, не сдерживаясь, не думая о камерах, о Викторе, ни о чём:
— Еби, еби меня… еби свою маму, еби пизду, которая родила тебя… еби её… еби глубже… сильнее, ещё… ещё… еби меня, малыш… еби свою шлюху… еби свою маму-шлюху… еби пока не кончишь в меня… пока не зальёшь спермой пизду, откуда вышел… еби… еби…
Её голос срывался на крик, на визг, на хрип, но она не могла остановиться, её тело трясло, ноги сжимали его спину, руки впивались в лопатки, бёдра ходили ходуном, встречая каждое его движение.
Том видел, как мама исступлённо двигается под ним, как её лицо искажено той самой смесью страсти и отчаяния, которая делала её такой невыносимо прекрасной, как её глаза, расширенные, почти безумные, смотрят прямо на него и сквозь него одновременно. Он чувствовал, как её ноги сжимают его спину, как руки впиваются в лопатки, как её тело бьётся в диком, неуправляемом ритме.
И оргазм накрыл его — мощно, неожиданно, сокрушительно.
Сперма выстрелила глубоко во влагалище мамы горячими, сильными струями, раз за разом, заполняя её изнутри, смешиваясь с её соками. Он кончал долго, судорожно, уткнувшись лицом в её шею, и каждое его сокращение отдавалось дрожью во всём теле.
Эмили почувствовала, как сперма сына выстреливает внутри неё. И это ощущение — быть заполненной сыном, принимать его в себя, чувствовать, как он кончает в ту самую пизду, которая когда-то вытолкнула его в этот мир, — стало последней каплей.
Её накрыло. Оргазм ударил мощнейшей волной, выгибая тело дугой, вырывая из груди хриплый, надрывный крик, в котором смешались его имя, ругательства и просто чистый, животный вой наслаждения. Влагалище сжималось вокруг его члена в бешеном ритме, вытягивая из него остатки спермы, смешивая их со своей обильной смазкой, заливая их этим горячим, липким доказательством их общей, чудовищной, неразрывной связи.
Они лежали, тяжело дыша, сплетённые телами, мокрые от пота и смазки. Член Тома всё ещё был внутри неё, и он медленно, почти бессознательно двигал бедрами, словно даже в полузабытьи не мог оторваться от этого тепла.
Эмили постепенно приходила в себя. Дыхание выравнивалось, сердце переставало колотиться где-то в горле. Она открыла глаза и увидела над собой его лицо — растерянное, сонное.
— Мам… — выдохнул Том, всё ещё двигаясь в ней. — Что случилось?
Эмили обняла его, прижала к себе, пальцы зарылись в мокрые волосы на затылке. Она поцеловала его в губы.
— Мне просто… очень, очень надо было ощутить тебя внутри, — прошептала она, глядя ему в глаза. И чуть двинула бёдрами, чувствуя, как его член, откликаясь на её движение, начинает медленно наливаться снова, твердеть, расти внутри неё. — Ты же мой сын. Мой единственный мальчик. И мне нужно чувствовать тебя внутри. Всегда.
Её бёдра задвигались быстрее, принимая его уже твёрдый член глубже, и Том, отвечая на её ритм, снова начал двигаться в ней, глядя в эти зелёные глаза, такие же, как у него, и видя в них всё — любовь, безумие, принятие и бесконечную нежность.
Время шло, но в бункере оно словно остановилось. Дни слились в один бесконечный, повторяющийся круг.
Утро начиналось одинаково: Эмили просыпалась, член сына уже стоял, она садилась на него, и они начинали день с тихого, нежного секса. Потом приходил Виктор с завтраком — всегда горячим, вкусным, сытным. Он ставил поднос, входил в нишу, трахал их и уходил. Они ели, сидя голые на матрасе, иногда перебрасываясь парой слов, иногда молча. А потом начиналась «работа» — они ебались до вечера, отсчитывая акты гаечками на шнурке.
Вечером снова появлялся Виктор с ужином. Эмили протягивала шнурок, он кивал: «Хорошо». Потом снова трахал их. После ужина они иногда ебались ещё раз, просто потому что тело просило. Потом — быстрый душ под холодной струёй сон.
Ритуал отхода ко сну был незыблемым. Эмили ложилась на бок, Том утыкался лицом в её лоно и начинал сосать. Иногда он засыпал сразу, иногда его член вставал, и они ебались ещё раз, быстро, почти механически. Потом снова укладывались. В конце концов он засыпал, не выпуская её клитор изо рта, посасывая во сне, как когда-то сосал ее грудь.
Когда пришли месячные, Эмили подкладывала под себя одну пеленку, вторую мыла и сушила на решётке вентиляции. Том продолжал вылизывать её — теперь уже тёмные, густые выделения, он делал это уже без отвращения просто потому, что так надо.
В этой предсказуемости было что-то успокаивающее. Виктор не кричал, не изобретал новых наказаний. Он появлялся, трахал их, оценивал работу короткими фразами: «Молодцы», «Хорошие шлюшки» — и исчезал.
Но Эмили не обманывалась. Она понимала — это затишье ненадолго. Но, к своему удивлению, она была почти спокойна. Он не собирается ломать их просто так. Они — его лучшие игрушки, живые послушные, покорные секс-игрушки. А для того, чтобы игрушки работали, они должны быть здоровы. Его "забота" — еда, периодические анализы — были гарантией этого.
Глава 20. Модификация.
Так дни шли за днями, неотличимые друг от друга. Они слились в один бесконечный цикл: пробуждение-секс-завтрак-секс-ужин-секс-сон.
В один из таких вечеров Виктор, как обычно, принёс ужин, трахнул Эмили сзади, пока она сидела на Томе, и, уже выходя из ниши, обернулся:
— Выспитесь сегодня. На завтра у нас кое-какие планы.
Эмили замерла. Планы. В его лексиконе это слово не сулило ничего хорошего.
Виктор увидел испуг на её лице и снисходительно усмехнулся:
— Не бойся. Ничего особо страшного.
Он вышел, захлопнул решётку. А она осталась сидеть с бешено колотящимся сердцем. «Ничего особо страшного» в его мире могло означать что угодно.
Они поели — ужин был таким же вкусным, как всегда, но Эмили не ощущала его вкуса. Мысли крутились по кругу, нарастая, как снежный ком. Что он придумал? Придут гости? Новые игрушки? Или то, о чём она боялась даже думать?
Они легли пораньше, надеясь, что сон принесёт передышку. Но как только Том уткнулся лицом в её лоно, его член привычно встал, и они снова ебались. Только с третьей или четвёртой попытки он наконец уснул, посасывая её клитор.
Эмили осталась одна в темноте. Она лежала, чувствуя его дыхание на своей коже, и смотрела в потолок, где в темноте угадывались огоньки камер. Мысли ходили по кругу, обрастая всё более мрачными подробностями. Она не знала, что их ждёт завтра. Знала только то, что это будет нечто новое. А в этом мире новое никогда не было хорошим.
Утром Эмили проснулась первой. Ещё не открывая глаз, она привычным движением приподнялась и плавно опустилась на член сына — он уже стоял, твёрдый и готовый, как каждое утро. Том зашевелился, сладко потянулся, хрустнув спиной, приоткрыл сонные глаза и улыбнулся.
