На лице Виктора мелькнула удовлетворённая улыбка — именно этого он и ждал, именно так должна была выглядеть покорность, которую он взращивал в них.
Он стоял, облокотившись о решётку, и с ленивым интересом наблюдал за происходящим в камере. Взгляд его скользил по ним спокойно и изучающе, как у скульптора, оценивающего готовую работу: мать, ритмично двигающаяся на члене сына; Том, распластанный на матрасе, с лицом, уже покрытым липкой смесью его спермы, её смазки и слюны; их слившиеся тела, их учащённое дыхание, их полное, безоговорочное подчинение.
— Всё же вы меня сегодня сильно расстроили, — произнёс он наконец. Голос его звучал ровно, почти буднично, но в этом спокойствии крылось нечто более страшное, чем любой крик. — Я, как и обещал, не буду наказывать вас шокером. На первый раз. Но кое-что мы всё-таки изменим.
— Эмили, — голос его звучал почти участливо, и от этой фальшивой заботы по спине побежали мурашки, — я предлагаю тебе самой назвать минимальное количество половых актов в день, которое вы обязуетесь выполнять. Ежедневно.
Он улыбнулся — той своей лёгкой, изучающей улыбкой, от которой у Эмили каждый раз холодело внутри.
— Но советую хорошо подумать, прежде чем назвать число. Учти, вы здесь не на курорте.
Эмили продолжала двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз, потому что остановка сейчас была бы воспринята как неповиновение, как вызов, а вызова она не могла себе позволить. Её бёдра работали автоматически, тело существовало отдельно от сознания.
Эмили лихорадочно просчитывала варианты, чувствуя, как от страха пересыхает в горле. Минимум должен быть выполнимым — пусть на пределе, пусть на грани их физических возможностей, но выполнимым. Слишком мало — и Виктор воспримет это как насмешку, как нежелание подчиняться, и тогда наказание обрушится на Тома, на нее с той безжалостностью, которую она уже успела узнать. Слишком много — и они просто не выдержат, сорвутся, а следом придёт расплата. Она видела перед собой их единственный путь: балансировать на острие ножа, доказывая свою покорность, но не ломаясь под непосильной ношей. Потому что, если они сломаются — он заменит их. Как тех, о ком она спрашивала, чьи обгоревшие тела нашли в их машине на дне обрыва.
Она зажмурилась — резко, судорожно. Страх ударил под дых липкой, тошнотворной волной — от её следующих слов зависело всё. Их жизнь. Их завтра. То, будет ли у Тома ещё хотя бы один день в этом бетонном гробу. Она должна была сказать правильно. Должна была угадать ту единственную цифру, которая не спровоцирует его на гнев, но и не станет для них непосильной ношей. Когда она открыла глаза, в них горела та холодная, непоколебимая решимость, какая бывает только у матери, готовой бороться за жизнь своего детёныша до самого конца, чего бы ей это ни стоило.
И, продолжая двигаться в том же неумолимом ритме, голосом, лишённым всякой интонации, но предельно чётким, она произнесла:
— Мы будем совершать минимум десять половых актов в день.
На губах Виктора появилась лёгкая, почти задумчивая улыбка — улыбка человека, который смотрит на двух насмерть перепуганных людей, замерших в ожидании его приговора, и от одного его слова сейчас зависит, будут ли они жить или корчиться в агонии. Он смаковал этот момент, эту абсолютную, ничем не ограниченную власть над ними.
— Я думаю, вы способны на большее, — сказал он наконец. Голос его оставался ровным, без тени угрозы, но с той неумолимой окончательностью, которая не оставляла места для иллюзий. — Но для начала… достаточно.
Он посмотрел на Эмили, и в его глазах не было злобы.
— Надеюсь, ты понимаешь: это навсегда. Теперь каждый день вы будете трахаться не меньше десяти раз. Если сделаете меньше — я вставлю этот шокер в анус Тома и буду держать его там, пока его кишки не сварятся заживо. А потом — ты. В анус. И в пизду. По очереди.
Он не шутил, не угрожал. Он просто ставил их в известность о последствиях.
— И да, — добавил он, словно вспомнив какую-то незначительную деталь, — счёт начинаем с сегодняшнего дня. Прямо сейчас. До вечера вам нужно поебаться ещё минимум десять раз. Времени у вас более чем достаточно.
Он перевёл взгляд с Эмили на Тома и обратно, снова смакуя их расширенные от ужаса глаза, их прерывистое дыхание, их полную беспомощность перед лицом цифры, которая только что стала главным ориентиром их нового существования.
— Ну что ж, — произнёс он с лёгкой, почти доброжелательной интонацией. — До вечера у вас план уже есть.
Он развернулся, вышел из камеры, с лязгом задвинул за собой решётку и неторопливой походкой направился к выходу из бункера. Шипение гидравлики, глухой удар закрывшейся сейфовой двери — и они снова остались вдвоём в стерильной, давящей тишине, лицом к лицу с десятью.
Эмили продолжала двигаться на члене сына. Её бёдра работали как заведённые, и этот ритм — вверх-вниз, вверх-вниз — был сейчас важнее любых слов.
Том поднял глаза к потолку, посмотрел на красную точку камеры, неотрывно следящую за каждым их движением, потом перевёл взгляд на мать и тихо спросил:
— Мам… он ушёл?
— Да, солнышко, ушёл, — ответила она. Голос её звучал ровно, но в нём уже не было той силы, что держала их всё это время, была только глубокая, выматывающая усталость, какая бывает после долгого бега, когда уже не чувствуешь ног, но продолжаешь двигаться по инерции.
Он смотрел на неё, пытаясь разглядеть в её лице ответ на вопрос, который боялся задать, и наконец прошептал:
— Мам… десять раз… это… это каждый день?
Она кивнула, не переставая двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз, член входил в неё до самого основания, выходил почти полностью, снова входил, матрас хлопал под ними покрытый пятнами от её смазки и остатков спермы.
— Да, каждый день. Пока нас не вытащат отсюда.
— А нас освободят? — спросил он, и в этом вопросе не было надежды — только проверка, словно он всё ещё пытался понять, есть ли вообще конец этому.
Эмили замедлила ритм, но не остановилась. Её руки легли на его плечи, пальцы впились в плоть.
— Я не знаю, Том. Но пока мы живы — есть шанс. Дядя Марк и тетя Клэр, они не поверят в эту аварию, все вскроется, нас начнут искать. И тогда…
Она не договорила. Не потому, что забыла — потому что где-то в самой глубине души, там, куда она боялась заглядывать, уже поселилось холодное, липкое понимание: Виктор слишком хорош. Слишком подготовлен. Слишком спокоен. Такие люди не оставляют следов и не совершают ошибок. Но она не сказала этого вслух. Потому что пока он спрашивает, пока в его голосе теплится надежда, он ещё не сломлен. А значит, она должна эту надежду поддерживать — любой ценой.
Том помолчал, переваривая услышанное. И похоже, ответ про дядю Марка его если и не убедил, то хотя бы временно удовлетворил, настолько, чтобы переключиться на другие вопросы, касающиеся их каждодневной жизни.
— Мам, а почему ты сказала именно «десять»? — спросил он, и в этом вопросе не было упрёка, только растерянность ребёнка, который вдруг понял, что мир устроен совсем не так, как ему казалось.
— Потому что меньше он бы не принял, — ответила она, продолжая двигаться в том же размеренном ритме. Её тело работало на автомате, но взгляд был прикован к нему, только к нему. — Если бы я сказала пять — он бы ударил тебя шокером и спросил, не издеваемся ли мы. А если бы назвала двадцать — мы бы просто не выдержали. Выдохлись. А если выдохнешься — не сможешь выполнить норму. А если не выполнишь — будет наказание. Десять — это тот минимум, который мы можем осилить. И я буду следить, чтобы ты успевал. Чтобы мы выжили.
Его взгляд задержался на её груди — небольшой, упругой, с розовыми сосками, набухшими от постоянного напряжения и прохладного воздуха бункера. Он видел, как они подрагивают при каждом её движении, как кожа вокруг ореолов покрывается мелкими мурашками, и от низа живота пошла уже знакомая волна жара, смывая стыд, страх, всё, что ещё минуту назад казалось важным. Он хотел её. Безумно, нестерпимо хотел свою мать — здесь и сейчас, грубо, жадно, до конца. Его руки сами собой поднялись и легли ей на бёдра, пальцы впились в плоть, притягивая ближе, заставляя её двигаться быстрее, глубже, сильнее.
— Мам… мне кажется… я скоро… — прошептал он, и она сразу поняла, он на пределе.
— Давай, мой мальчик, — выдохнула она, ускоряя ритм, опускаясь на него глубже, сильнее, принимая его в себя до самого основания. — Давай, я с тобой.
Через несколько секунд его тело выгнулось дугой, пальцы судорожно впились в её бёдра, и член запульсировал внутри неё, изливаясь густой, тёплой струёй глубоко в её лоно.
Эмили сразу перевернулась на спину и раздвинула ноги — широко, как того требовали правила их существования. Том опустился между её бёдер и сразу поцеловал её губки. Сначала робко, потом смелее, провёл языком между ними, собирая остатки своего семени, снова поцеловал, а потом принялся их сосать, слегка оттягивая нежную плоть
Эмили положила руку ему на голову и медленно, машинально, как делала тысячи раз, когда он был маленьким и засыпал у неё на коленях, принялась гладить его по волосам — от лба к затылку, от затылка обратно. Пальцы скользили по чёрным прядям, влажным от пота и её смазки, и в этом жесте было что-то до ужаса привычное, до боли родное.
И вдруг — как удар током, как нож под рёбра — в голову ворвалась мысль: что я делаю? Мой сын лижет мне пизду, а я глажу его по голове, как будто это нормально. Как будто, так и должно быть.
