Всё затихло. Тут в коридоре, откровенно запыхавшись после подъёма, появилась высокая грудастая тётка лет тридцати пяти. Она держала перед собой сумку, как древнеримский щит, и родилась, похоже, только для того, чтобы продемонстрировать мне мастер-класс по поведению в Поликлинике.
Не доходя до людского сокопления, она громогласным командным голосом скомандовала:
— Кто в кабинет двести девятнадцать!
Люди поежились и отвернулись, чем напомнили школьный класс, когда учитель выбирает кого позвать к доске. Сосед толкнул меня локтем: «Ты же крайний».
Я протянул руку, тут же пронзенную её пристальным взглядом.
— А на сколько у тебя талон? — обратилась она уже ко мне и заметно тише.
— На четырнадцать пятнадцать, — помахал я бумажкой в подтверждение своих слов.
— А за кем ты, — всё допытывалась женщина.
Под недолгими пытками я сдал мужчину рядом.
— А у вас на сколько талон? — грозно нависла она уже над ним.
Тот, многозначительно помолчал, потом достал свой талон, будто давно его не видел, вчитался, поднял чистые, как небо глаза и смутившись, сдавленно пискнул:
— На пятнадцать пятьдесят.
И тут же перестал для существовать для этой женщины иначе, как физическая помеха на скамейке. Она отвернулась от собеседника, словно вычеркнув его и своей собственной, настоящей правдивой очереди.
— Так, у кого на раньше? — крикнула она, как вертухай на перекличке. — На два есть? На два десять?
Все скромно отмолчались, пряча глаза.
— Значит, ты сейчас следующий, — назначила она меня. — А я за тобой, у меня — на два тридцать! - Выхватила она как гранату собственный серый листочек.
Вот так, одним раскатом грома решилась моя судьба. Когда бы я попал внутрь, если бы просто «держался за мужчиной»? Новая правда открылась передо мной: люди врут и выгадывают даже в мелочах, и доверять никому нельзя, только талонам. Я посмотрел на женщину со смесью щенячьего обожания и молодецкой симпатии. Она ответила блеском холодного торжества.
Время тянулось медленно. Давно минуло два пятнадцать, приближалось два тридцать, когда дверь кабинета начала медленно открываться и из неё показалась спина бабки: её выпихивали изнутри два человека в белых халатах, но она упиралась, продолжая рассказывать историю своей жизни, в третьей части, где про мужа. Специалисты, занимающаяся выпроваживанием посетительницы, громогласно обещали ей все льготные лекарства на свете, но та, умудрённая опытом, не верила и просила письменного подтверждения на фирменном бланке с тремя печатями. Тут кто-то сдавлено сообщил, что "в аптеке сейчас нет, но закупка состоялась!", и предпринял последнюю попытку освободить кабинет. Наконец зрелость победила старость, и говорливая посетительница оказалась снаружи вместе с сумкой на колёсиках.
Она по-боевому отряхнулась, как старый опытный воробей, еще отдавила парочку ног, потянув за собой тележку и достав телефон стала удаляясь по коридору громко докладывать какой-то "старой карге" новости с фронтов своего здоровья.
Но все уже смотрели на меня. Думаю, не будь рядом прекрасной громогласной женщины, кровно заинтересованной в правильной очерёдности, шакалы ОМС растерзали бы меня одним махом. Но тут вели себя сдержанно и стойко перенесли, что следующим в кабинет зашёл именно я.
Миловидная молодая женщина, отдуваясь после недавней схватки, отбросила выбившуюся прядь со лба и подняла голову, разглядывая нового посетителя. Я представился.
— Ага, — сказала она. — Садитесь, на что жалуйтесь.
— На волокиту и бюрократию! — выпалил я где-то услышанную в миру формулировку.
— А что я сделаю? Меня вообще тут быть не должно! — интимно поделилась она.
— ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ —
