Когда таз был набран, женщина поднялась, поправляя тёмные локоны, что рассыпались по плечам, словно ночь над Вельденбургом, и медленно, будто дразня, распустила пояс. Халат, струящийся бликами солнца, соскользнул с её плеч, обнажив тело, совершенное, как статуя в храме Бульбаки, и она осталась совершенно голой перед остолбеневшим Годриком, чьи глаза, широко раскрытые, не могли оторваться от её белокожей плоти.
— Ну что, малой, женщину не видел? — промурлыкала она, её голос, низкий и бархатный, скользнул по его коже, как тёплая брага. — И как вы тут живёте, в своих Срамовищах?
Годрик, краснея до корней волос, протестующе замотал головой, теребя край рубахи, словно девица, застигнутая в амбаре.
— А, так видел! — хмыкнула она, её губы изогнулись в улыбке, острой, как кинжал, но сладкой, как мёд из Вожделграда. — Может, у тебя и девица есть? — Она шагнула ближе, её взгляд упал на бугрящиеся штаны Годрика, и она кивнула туда с лукавой искрой в глазах. — Часто ли ты её любишь… своим богатством?
Годрик не мог оторвать взгляда от её необычного тела: стройное, белокожее, с небольшими округлыми грудками, что колыхались при каждом движении, оно поражало его отсутствием тёмного уголка между ног. Там, где у Герти Пышки был густой лобок, у гостьи кожа была гладкой и чистой, как у ребёнка, но маняще выпуклой, беззащитной, отчего женская срамота казалась болезненно беспутной и влекла его, юного парня, с силой, от которой сердце колотилось, как молот в кузне.
Краснея ещё сильнее, Годрик пробормотал про ферму, урожай и Герти Пышку, но гостья, прищурившись, подошла так близко, что её дыхание, пахнущее травами и чем-то запретным, коснулось его лица. Она заключила, её голос стал глубже, почти шёпотом:
— Ох, женское тело тебе не в новинку, вижу по глазам. Что ж, обмой меня с дороги — люблю, когда это делает мужчина… настоящий мужчина.
Она медленно, словно дразня каждый его нерв, забралась в таз, попробовав воду изящной ступнёй, будто проверяя, достойна ли она её божественной кожи. Вода плеснула, отражая её тело, и Годрик, застыв, смотрел, как капли скатываются по её бёдрам. Встав в тазу, она махнула рукой в сторону вещей, её движение было царственным, но с намёком на игру:
— Возьми там, в белом мешочке, мочалку!
— Мочалку? — выдавил Годрик, растерянно моргая, его голос дрожал, как струна бульбарана.
— Святой Клубень, ну такую пухлую пористую тряпку… — буркнула она, теряя терпение, но её глаза искрились лукавством, а губы всё ещё улыбались, обещая больше, чем слова.
Следуя её указаниям, Годрик, дрожа, нашёл в белом мешочке затейливую штуку — мягкую, пористую, пахнущую травами, словно её ткали эльфы из Шалуньона для тайных ритуалов. Он протянул мочалку, не смея поднять взгляд, но её пальцы, холодные, как болотная тина, коснулись его руки, и от этого прикосновения по спине Годрика пробежала дрожь, сладкая и пугающая, предвещавшая беду… или нечто иное.
Откуда-то взялся кусочек ароматного мыла, пахнущего далёкими краями, где брага слаще, а ночи жарче. Годрик, занюхавшись до звона в ушах, очнулся от её окрика:
— Что застыл, малой? Бери, мой меня! — Она подала ему мокрую мочалку, полную благоухающей пены, её голос был мягче, но с властной ноткой, от которой его корень напрягся ещё сильнее.
Годрик, дрожащими руками, начал растирать её превосходное тело, словно омывая богиню, а не женщину. Его пальцы, через мочалку, скользили по её плечам, спине, бёдрам, и она, то и дело выгибаясь, будто невзначай, касалась его руками, оставляя следы пены на его рубахе.
— Как вас зовут? — выдавил он дрожащим голосом, пытаясь отвлечься от её близости. — Ведь вы не представились, — добавил он, будто извиняясь.
— Не было повода, мы же ещё не настолько знакомы, — хмыкнула она, её грудки, намыленные, блеснули под его взглядом. Со вздохом добавила: — Леди Серафина Коварнотрога. Недруги кличут меня Скользкой, но это наветы… Может, я и скользкая, но только там, где надо… и когда хочу. — Она подмигнула, её голос стал ниже, почти шёпотом. — Никогда не слушай злых людей, малой, они норовят смешать тебя с навозом. Разве такая женщина, — она медленно провела руками по своему телу, от грудей к бёдрам, — может быть коварной?
Годрик, задыхаясь, кивнул, не в силах отвести глаз. Она промурлыкала, наклоняясь ближе, так что её дыхание коснулось его уха:
— Ты плохо всё отмыл… Есть у женщин место такое грязное, что оно заразит грязными мыслями всё тело. Его надо мыть часто… и очень-очень тщательно…
Говоря это, она взяла его руку с мочалкой и медленно, дразня, повела её между своих ног, раздвинув их чуть шире. Годрик ахнул, чувствуя под пальцами гладкую, горячую кожу, уже мокрую не от воды.
— Вот здесь, три, мой мальчик… Сильнее… Ещё! — шептала она, её голос дрожал от наслаждения, глаза полуприкрыты.
Годрик, подгоняемый её стонами, давил и шоркал по этой манящей срамоте, что у Герти была мохнатой, а у леди — гладкой и скользкой, как болотная тина под луной. Она становилась всё мокрее, её бёдра дрожали, и Годрик, теряя разум, чувствовал, как его собственный корень рвётся из штанов. Но когда она, сладко содрогнувшись, закатила глаза и издала протяжный стон, то вдруг остановила его руку, сжав её сильно, почти больно.
— Ну, вот как-то так… — выдохнула она, её грудь вздымалась, а губы дрожали в улыбке. — Хотя можно было и понежнее… Теперь бери кувшин и смывай всё!
Годрик, дрожа, повиновался, и вода, стекая, открыла её тело вновь — мокрое, блестящее, ещё более влекущее. Она вышла из таза, встав так близко, что он чувствовал жар её кожи, и подождала, пока он, путаясь в полотенце, оботрёт её во всех местечках и складочках, касаясь её грудей, бёдер, той самой срамоты, что всё ещё манила его, как запретный клубень.
— Общими стараниями создали мы мало-мальский сервис для усталых путников, — хмыкнула она, поправляя локоны. — Теперь принеси поесть, только без вашей бульбы! Курицу, утку, салат, овощи… — Она махнула рукой, будто отгоняя муху, но вдруг остановила его взглядом, её глаза вспыхнули, как угли в очаге. Тихо, почти шёпотом, она добавила: — А хочешь кое-чего особенного… приходи, когда солнце сядет. Я покажу тебе такое, что твоей Пышке и не снилось…
Годрик, поблагодарив дрожащим голосом, выскочил из комнаты, чувствуя, как сердце колотится, будто молот в кузне, а в портках бушует пожар, который эта ведьма разожгла, но не дала утолить.
— ### —
Остаток дня Годрик Шалун провёл в трудах, достойных жреца Бульбаки, чьи подвиги воспевали в тавернах Срамовищ, то и дело вспоминая белые телеса необычной гостьи. Он таскал вёдра воды из колодца, кряхтя, как старый хряк, что застрял в грязи Вожделграда, чистил стойла для гнедых леди и её чёрного скакуна, что фыркал, будто сам король Вельденбурга, поперхнувшись брагой. Куры во дворе Срамовищ кудахтали, словно сплетничали о его утренних утехах с Герти Пышкой, гуси шипели, как жёны на ярмарке, а свиньи, похрюкивая, рылись в грязи, будто искали священные клубни. Годрик, топя печь в "Клубне и Кувшине", ждал позднего вечера. Его сердце колотилось бойко и взволнованно, а разум разрывался между робостью перед властным взглядом незнакомки и жаром, что разгорался в портках при воспоминании о её белокожем теле, гладком, как болотная тина, и манящем, как брага на празднике урожая. "Чтоб мне в компост Бульбаки уйти, если я не использую такую возможность!" — пробормотал он, кидая полено в огонь, от которого в воздух взвились искры, словно звёзды над Вельденбургом - Может там и ничего особенного, и у Герти женское место ничуть не хуже, но опробовать такую изысканную бестию каждый бы хотел!".
Когда луна, круглая и пухлая, как священный клубень, повисла над дремучим лесом, отбрасывая серебристый свет на крышу "Клубня и Кувшина", Годрик, борясь с холодом в животе, постучал в дверь комнаты гостьи. Высокий властный голосок пригласил войти. Он открыл дверь и перед ним предстала голая леди, в одной лишь лисьей шкуре, накинутой на плечи, казавшаяся огненной жрицей в туском свете единственной свечи. Её кожа просвечивала в мерцании огня, как болотная гладь под звёздами, а глаза искрились озорными звездочками. Тёмные локоны, рассыпавшиеся по плечам не прикрывали островерхие холмы двух изящных грудей.
— Ты заставляешь себя ждать, мальчик, — замурлыкала она, её голос был слаще браги на празднике урожая, но с лёгкой хрипотцой, что заставила Годрика сглотнуть. — Я уж думала, сбежал к своей Пышке. — Она махнула рукой приглашая парня внутрь, и закрывающаяся дверь заскрипела, будто хихикнув над его судьбой.
Комната, пропахшая воском сузилась до светового пятна у кровати. Леди с кошачьей грацией оказалась около гостя, и сдернула с него рубаху, а затем портки. Отошла, разглядывая его со всех сторон, щурясь в тусклом свете, будто покупатель на рынке в Шалуньоне оценивая бычка. Затем опять приблизилась и её пальцы, холодные, как тина, заскользили по его загорелой груди, оставляя следы мурашек.
— Ох, — выдохнула она, проводя ногтями по его коже, — крепок, как молодой хрен, какие мышцы... какой жезл... а это… — её рука спустилась еще ниже, к его могучим с отрочества ядрам, — воистину дар священного клубня!
Годрик, краснея, как свекла на грядке, обмер, пока леди осматривала его. Но затем она и вовсе опустилась перед ним на колени, лисья шкура соскользнула на пол, обнажив плечи, засиявшие в немом полумраке, как луна над болотами. Впервые в жизни он ощутил, как язычок прошелся по его естеству, а потом женские губы, горячие и умелые, сомкнулись вокруг его "корня", мягко, но настойчиво, охватив плотным колечком. Удовольствие, до селе неведомое в утехах с Герти Пышкой, накрыло как снежная буря на перевале, и Годрик ахнул, с трудом удержавшись на ослабших ногах. В ушах его гулко зазвенело, как в пустом ведре. Он непроизвольно выгнулся отдаваясь жарким устам прекрасной незнакомки.
