— Часть 2 из 5 —
Пока Годрик Шалун оплакивал свою потерю, орошая лежанку обильными слезами, которые откуда ни возьмись сами по себе текли по его румяным, как у девочки щекам, снаружи произошёл новый шум и гам. Сначала это был отдалённый стук копыт, потом топот, истошный крик петуха, явно получившего пинок.
Годрик, несмотря на слабость, насторожился. Во дворе творилась суета. В ворота, отдуваясь, ввалилась взмыленная пегая лошадь, понукаемая крохотным наездником, едва видным за головою животного.
Зато голос у гостя был на редкость высокий и скрипучий, удивительно раздражающий. Он осадил коня и разразился матерной бранью прямо под окнами, выдавая витиеватыми руладами благородное происхождение:
— Трахнутый клубень вам в разношенный жом, жопари сельские, тупицы!
Гном — не иначе, судя по бороде, что торчала, как женский волосатый клин между ног, — сползал с лошади, ругаясь:
— Эй, гнояшная выдавь, мать твою кулаком! Сними меня, видишь, нога застряла! — Бульбачья срака!
Конюх, смекнув, подхватил гнома под мышки и опустил на землю.
— Высерь бомжихи, живо займись конём, а мне хозяйку или хозяина подавай! И вина! И пышных булок!
Йохан почесал затылок:
— Как звать-то вас, прекрасный принц?
Загорелая мордочка гнома расплылась в довольной улыбке, обнажив белоснежные виниры:
— Я — Гримбульд Грязнослов из Грязноскал, — он встал в горделивую позу, уперев ручонки в боки, подпоясанные золотистой перевязью, и так стал походить на садового гнома, только без белого колпака. Вместо него головёнку гнома украшала кожаная походная шапка, плотно облегающая непропорционально большой череп. — Быстренько представь меня своему хозяину!
Гримбульд сменил позу, хотел ткнуть Йохана в грудь, но попал в брюхо.
Тот только развёл руками, на всякий случай поворачиваясь к брыкливому гостю боком:
— Старший хозяин, Бальдрик Свинопасов, на покосе. Младший, Годрик, приболел. Есть служанка, Марта, она в трактире.
— Чтоб вас всех отбульбачили скопом одной грязной оглоблей! Присмотри за конём, дух отхожей дыры! — взвизгнул гном, протопав в таверну.
В полумраке длинного зала, заполненного приземистыми столами из тёмного плохо отёсанного дерева, его встретила возбуждённая гостями Марта, пышногрудая дева с косой толщиной в руку. Она развела руками, поклонилась и предложила гостю присесть.
Гримбульд, оглядев её, буркнул:
— Булки… да-а-а, хороши! Но это — позже! Сейчас неси хлеба и вина!
Марта предложила бульбу с курицей, на что гном разразился новой тирадой:
— В этом сраном королевстве кругом одна бульба, будь она неладна! В Грязноскалах, откуда я родом, жрут протухшую селёдку и вырастают невысокие, но зато умные, а вы тут сами как ваша бульба — большие и тупые, как пюре!
Вскоре на столе появилась глиняная кружка с брагой (вина в таверне отродясь не водилось) и миска с дымящейся бульбой, перемешанной с кусочками курицы и других овощей. Гном повёл носом, отхлебнул браги, сморщился, проклял этот день и вчерашний, и, закусив парой ложек бульбы, стал грызть куриную ножку, постреливая глазёнками в Марту, которая, понимая, к чему всё идёт, уже прикидывала, как ей лучше ему подставиться, чтобы не задавить.
— Милая пейзанка, жертва бульбачьей диеты, не приезжал ли кто к вам на днях? Дама, с сундуком, на чёрном скакуне? Может быть?! — облизывая сальные губы, спросил гном, злобно сверля девушку серыми глазёнками.
Марта, округлив глаза от такого совпадения, тут же в подробностях и домыслах поведала о проезжей леди, которая была с визитом два дня назад, и о последующей беде Годрика:
— Бубенчики у него украли, силу мужскую! Теперь лежит, плачет, мол, в бабу превратится, — по секрету, понизив голос, поделилась Марта, пуча глаза и надувая щёки.
Гримбульд выругался, отодвинул тарелку, допил брагу, отправив часть по бороде, и, соскочив с лавки, потребовал:
— Веди к своему хозяину, живо! Надо потолковать с несчастным придурком!
Марта повела гнома к каморке Годрика вверх по лестнице. И не сразу поняла, что гном уже полностью забрался к ней под юбки и хватает там её великолепно сложенные достоинства своими маленькими ручонками, норовя забраться в самую глубокую складку.
— Господин! Господин! — позвала она в подол.
— Ну что? — выглянул из-под складок ткани раскрасневшийся Гримбульд.
— Мы пришли!
На пороге каморки, кашлянув словно кошка, нарисовался Гримбульд Грязнослов, мелкий и сухой, как сморчок на солнечной поляне, но с бородой, что топорщилась, будто мох на скалах. Его высокий, звонкий голос разразился бранью:
— Клубень вам всем в глотку, что за дыра для хозяина! — Он шагнул внутрь, оглядывая спартанское убранство и Годрика, лежащего на тюфяке словно мешок прошлогодней бульбы в погребе. — Ты, значит, Годрик Шалун? Ну и как? Пошалил?! — Гримбульд расхохотался собственной шутке, расхаживая по маленькой комнате, будто домашняя мышь, его сапоги скрипели, а руки привычно упёрлись в бока.
— Судя по болтовне внизу, — мырчал он, — ты имел счастье, вернее, несчастье, познакомиться с нашей леди Серафиной Коварнотрогой? При этом ваше… гм… взаимодействие не прошло без некоторых… гм… потерь… Хватит ныть, рассказывай, парень, и поживее! — прикрикнул он, подойдя к ложу.
Годрик присел, вздрагивая и прожёвывая слёзы. Слабым голосом он поведал о ночной встрече: таинственная незнакомка, неожиданное предложение, жаркие ласки, посторонние звуки и непонятные ощущения, потом звон бульбабана в голове и… пустота там, где раньше гордо висели его «славные бубенцы».
Гримбульд фыркнул:
— Узнаю воровку, силосная жижа ей в бульбаран! Она?
Он достал из складок плаща небольшую картину в простенькой раме. На ней была изображена госпожа в парадных одеждах, отдалённо напоминающая позавчерашнюю гостью. Годрик долго рассматривал изображение, размазывая слёзы, а потом подтверждающе кивнул:
— Да, она!
Гном продолжил, пряча портрет обратно:
— Я — Гримбульд Грязнослов, наёмник, охотник за головами! Слава моя гремит от Срамовищ до Вожделграда и дальше, до самых Грязноскал! Меня нанял лорд Вельзевул Тщедуш, что живёт в Тщедушино, ясное дело, в том мрачном замке среди болот, что в десяти днях пути на север — там не перепутаешь. Его благоверная, известная нам под проклятым именем Серафина, которую он имел несчастье взять, в том числе в жёны всего месяц назад, украла у него сердце — в переносном смысле, конечно, большой палец с каждой ноги уже в буквальном смысле, да два кошеля золота, тоже наличкой, и сбежала, как крыса с мельницы.
Гримбульд сплюнул на пол, буркнув:
— Жалкий послед мертвородящей суки! — и продолжил:
— Там были все предпосылки. Нужно быть слепцом, чтобы повестись на эту мерзкую отрыжку женского вероломства! Но ведь околдовала, обнесла замок, как самый паскудный вор! Две вазы ручной работы эпохи Хунь! Фамильное серебро, трофейное золото, каменья в огранке и без! Вторую неделю я за ней гоняюсь. Эта ведьма — мастерица воровства! За ней тянется целый след! У одного купца в Шалуньоне — стащила такими же пасами и колдовством ноги, у кузнеца в Вожделграде — руки, у поэта — язык, а у бедняги-трактирщика — печень вынула без анестезии своими грязными руками! Кое-где кончилось летальным исходом, так что тебе, парень, ещё повезло обойтись малым.
Годрик, обиженно вскинувшись, простонал:
— Малым?! Да это не мелочь! Мои бубенчики — священный дар Бульбаки и залог будущих поколений! Без них я… я в бабу превращусь!
Гримбульд хмыкнул, пряча усмешку в бороде:
— Ну, не реви, Шалун. Соберись, или, клянусь священным клубнем, сам тебя в компост зарою! Мужика делает мужиком не бубенчики, а характер! Расскажи мне всё, что ты о ней помнишь. Надо догнать эту леди, пока она ещё чьи-то потроха не утащила!
Годрик силился вспомнить подробности, но выходило всё одно и то же на второй и третий раз. Гном заскучал и потерял к молодому хозяину всяческий интерес.
— Куда ведёт эта ваша треклятая дорога из Срамовищ? — рявкнул он, его высокий голос звенел, как треснувший бульбабан. — И далеко ли до Шалуньона, где, клянусь Бульбакой, эта ведьма Серафина, небось, уже грабит очередного дурня?
Годрик всхлипнул:
— Дорога одна, ведёт прямо в Шалуньон, — прохрипел он. — Два дня верхом, три — пешком, если не утонешь в грязи после дождя.
Гримбульд ободряюще хлопнул Годрика по плечу, от чего тот чуть не свалился с тюфяка, и добавил:
— Ладно, ты не раскисай, бульбачья запеканка, я со всем разберусь, догоню и накажу воровку!
Годрик, сглотнув, выпалил:
— Возьми меня с собой, Грим! Я должен вернуть свои бубенчики!
Гримбульд окинул его взглядом, будто оценивая свинью на рынке Вожделграда.
— Куда тебе, Шалун, без бубенчиков?! Ты еле жив, ревешь, как девка по первой любви! — Он сплюнул на пол.
— Я жую травы Грызельды, — возразил Годрик, — мне уже легче! Только… — он шмыгнул носом, — плакать тянет, будь оно всё неладно и хочется с кем-нибудь обняться. Но я видел Серафину вживую, не по портретам твоим!
Гримбульд нахмурился, теребя бороду. Крепкий парень, пусть хлипкий душонкой, мог бы пригодиться — хоть бы дрова таскать или коня держать. К тому же, Годрик знал лицо этой «лисьей шкуры» и имел к ней личный счёт.
