— Часть 1 из 5 —
Это история совершенно реальна, как и любая другая, изложенная на бумаге одним человеком для другого. Факты устанавливает суд, а я всего лишь, получив благословение Бульбаки через набухшие ростки и помощь священного клубня, скромный летописец, чьё перо, пропитанное брагой Вельденбурга, воспевает похождения, страсти и проклятья, что витают меж полей и борделей, дабы увековечить славу корней и сокровищ, дарованных нам во имя Клубня нашего, кормильца и просветителя!
Когда это было, доподлинно неизвестно, но судя по количеству сохранившихся деталей — от сочных сплетен в тавернах Срамовищ до выцветших гобеленов в храмах Бульбаки, — не так давно, как могло бы показаться. То ли при короле Гельмуте Пуздобрюхом, чья страсть к репам затмевала разум, то ли во времена регенства его вдовы, когда Вельденбург гудел от ярмарок, а ведьмы, начитавшись обучающих уроков черной магии для тупых, ткали свои чары в тенях лесов, эти события вплелись в канву времени, оставив след, столь же несмываемый, как пятно браги на штанах проезжего торговца!
Итак, в тот злополучный день, когда жизнь Годрика Шалуна, наследника обширной фермы Свинопасовых в окрестностях Срамовищ, дюжего отрока, чья зрелость, подобно спелому клубню, сочеталась с юношеским задором, вдруг перевернулась, словно телега на ухабах Вожделграда, сам он ни чём таком не подозревая пребывал в благодушном и мечтательном настроении.
В душном полумраке сеновала, пропахшего сухой травой и недавним блудом, наш будущий герой с гривой цвета спелой ржи, развалился на куче сена, будто лорд на пуховой перине. Его рубаха, задранная до шеи, обнажала молодую кожу живота всё ещё горячую и потную от недавних утех. Глаза его были закрыты, дыхание — ровным, казалось, он спал. Рядом, пыхтя, как мехи в кузне, лежала на боку Гертруда Пышнозадая, или, как её кликали в Срамовищах, Герти Пышка — дородная дева с соседнего хутора, чьи богатые формы могли бы затмить самые спелые тыквы Вельденбурга. Оголенная снизу до пояса, с вываленными из расстегнутого платья спелыми белыми грудями, с надкусанными воспалёнными сосцами, она прильнула к боку своего парня куском податливого теста и водила пальчиками по телу любовника, то и дело норовя запутаться в густой поросли его лобка. Её щёки по-девичьи разрумянились, пот капельками блестел на лбу, а облакообразные груди взволнованно колыхались, белея в тусклом свете амбара.
Оставшись после яростного соития разгорячённой, но не успокоенной, Гертруда двигала задом, ритмично вжималась в парня пышным волосатым лобком, оставляя на коже его бедра влажный след, тем самым подстёгивая собственное нереализованное возбуждение. Её пальцы, мягкие и тёплые, сомкнулись на увядшей плоти Годрика, ласково погладили, нажали, сжали и стали потягивать её за кончик, словно сиську у коровы.
— Годи, мой жеребец, — ворковала она голосом, сладким, как брага на празднике Бульбаки, — когда ж ты меня в жёны возьмёшь? Хватит нам по сеновалам кувыркаться, пора к очагу да на перинку, как учит Священный Клубень!
Годрик, вздрогнув, пробудился, приоткрыв один глаз:
— А? Что?! Клубень?!… урожай собрать надо… зерно в Шалуньон свезти… корова телиться собралась… — Губы бормотали что-то еще, но уже нечленораздельно. Веки парня снова сомкнулись, а рука рассеянно почесав спутанные кудри, так и застыла запутавшись в них.
Герти, недовольная его невнятным бормотанием, хмыкнула и продолжила ласки сильнее, чувствуя, что они приносят результат.
— Ох, Годи, твой могучий корень — слава Срамовищ! А эти… — она спустила ручку с короткими толстенькими пальчиками ниже, прихватив внушительные ядра в распущенной от дневного жара мошонке, как клубни в мешке, — да таким любой бык в хлеву Бульбаки рад был бы!
- Не богохульствуй! - Годрик, разлепил глаза, окончательно разбуженный её дерзкими касаниями, подвигал губами, сглатывая слюну, встрепенулся, как боевой конь, почуявший битву: мужской жезл его стараниями девушки приобрел форму геройской палицы. Герти счастливо засмеялась, мелко и игриво, приглашающе откидываясь на спину. Парень вскочил и в следующий миг рыча, как волк навалился на девушку. Сено зашуршало, сжимаясь под их весом, а Герти, взвизгнув от восторга, обуяла его полными белыми ногами, сцепив их за спиной парня грязными мелкими пяточками в крепкий замок.
Неумолимый жезл по мокрому, ранее орошённому соками лону вошел плотно, но легко и глубоко, как кол в плодородную весеннюю землю, заставив девку заверещать от радостного благоприятного предчувствия. Бабий зад чуть сплющился под весом обоих, как пуховая перина в царских покоях. Годрик запыхтел, сношая ритмично и сильно, как заправский опытный мужик. Гертруда стонала, как птичка, воркуя и отдуваясь, а в углу сеновала возмущённо ходил и иногда кукарекал петух, словно призывая Бульбаку покарать их за бесстыдство или дать ему курицу.
Дело шло легко и привычно, Герти уже чувствовала приятности и приближение мужского удовольствия, несущего ей то, ради чего она, "девка зрелая, если не перезревшая", по словам её мамочки, так долго охаживала этого молодого и единственного на всю округу паренька. Стоны её становились всё проникновеннее, пока не сорвались в решительное и окончательное "А-а-а!".
Годрик тоже был на подходе, когда услышал снаружи шум подъезжающих ко двору путешественников: стук копыт, ржание лошадей и яростный лай собак, стерегущих постоялый двор Срамовищ. Кто-то прибыл — и явно не обделённый средствами. Парень замер, так и не закончив начатое, оставив крень глубоко внутри зазнобы, прислушался, а Герти, приходя в себя и тяжело дыша, озабочено пробормотала:
— Ну что ж ты остановился? Наполни меня своими соками, я уже хочу от тебя первенца! Будь они неладны, эти гости!
Но Годрик вдруг охладел к этому делу: то ли любопытство взяло верх, то ли слова про первенца охладили его пыл. Он с сожалением и громким влажным звуком достал неопавший, во всеоружии жезл из чавкающей, как болотный след, мохнатки Гертруды и, поднявшись, запихал его в свои холщовые штаны:
— Прости, Герти, я сегодня за главного, надо принять гостей, как полагается!
— ### —
Ферма Свинопасовых стояла на опушке дремучего леса, обнесённая кривоватым частоколом, будто зубы старого Бульбовидца. Во дворе, среди хлевов и сараев, копошились куры, гоготали гуси, а свиньи лениво косились красными глазами, роясь в грязи. За оградой тянулась широкая дорога, что вела из Срамовищ в шумный Шалуньон и дальше, к злачному Вожделграду, где, по слухам, даже жрецы Бульбаки пили брагу до утра без всякой бульбы. Постоялый двор, приземистое здание с соломенной крышей, гордо именовался "Клубень и Кувшин" и манил путников запахом жареной репы.
Годрик Шалун, на ходу подтягивая всё норовившие свалиться штаны и прижимая к ноге всё ещё неопавший от утех мужской орган, спешил к дому. Приехавших было двое. Высокий всадник на вороном коне сидел ровно и спокойно, будто ожидая чего-то. Его дорожная накидка, когда-то чёрная, как ночь, теперь была сильно припорошена дорожной пылью. Наброшенный на голову капюшон полностью скрывал лицо. Рядом стояла подвода, запряжённая парой гнедых, ведомых сгорбившимся кучером в запылённом сером плаще. Его хмурое лицо повернулось в сторону подходящего молодца — своим угрюмым морщинистым видом оно могло напугать даже собак.
— Приветствую в нашем… — затараторил Годрик, оказавшись рядом.
— Руку мне подай, мальчик! — перебил его твёрдый женский голос.
Всадник оказался женщиной! Годрик подскочил, помогая ей спешиться. К нему в руки спустилось упругое и сильное существо с грацией хищной кошки. Женщина повернула к нему своё бледное и прекрасное, как отражение полной луны, лицо и скривила кроваво-алые губы:
— Ты кто, мальчик?
— Годрик, местный хозяин! — смутившись, отрекомендовался парень.
— Хозяин… — протянула женщина. — Вот что, хозяин… — Её голос, низкий, бархатный и властный, давал знать, кто тут главный: — Вели накормить и помыть лошадей! Мне — самую большую и светлую комнату, обед наверх и горячей воды. Слугу моего определите, и… — она окинула взглядом бугрящиеся штаны Годрика, — ты мне нужен будешь… лично… в услужение! А ещё, — она царственно указала на телегу, — там сундук… занесите его ко мне в покои!
"Покои! Вот она удивится своим покоям!" — пронеслось в голове парня. Годрик, сглотнув невесть откуда взявшийся комок в горле, поспешил исполнить все указания гостьи. Пока отец был в полях, ему следовало управляться со всем самостоятельно.
Дав указания на кухне, поселив гостью, Годрик, пыхтя, помог кучеру снять с подводы огромный и тяжёлый сундук, гадая, что за "священные клубни" могут весить столько. Они занесли и поставили его около постели гостьи, и она любовно погладила его крышку, проверив надёжность хитроумного замка.
Гостья приказала доставить ей в покои большой таз и наполнить его горячей водой. Странная просьба, к которой они совсем не были готовы. Выполнение её растянулось на пару часов: Годрик лично таскал ей воду кастрюлями, пока большой таз не наполнился парящей жидкостью почти наполовину.
К тому моменту гостья успела переодеться и теперь сидела, ничуть не стесняясь Годрика, в лёгком, струящемся бликами солнца халате, практически не скрывающем её женских достоинств. Под тканью белели островерхие дынеподобные груди и необычайно плоский живот. Колени её, то сложенные вместе, то вдруг разъезжающиеся под взглядами парня, открывали между собой кусочек выбритой кожи там, где у обычных баб должен быть волосатый лобок. Годрик дивился и с трудом отводил взгляд.
