Он положил на стол две маленькие таблетки: одну белую, другую — розовую.
— Это помощь. Обезболивающее и лёгкое успокоительное. Нового поколения. Без вредных последствий, если принимать под контролем. Они снимут острую боль, помогут мышцам расслабиться, дадут тебе по-настоящему отдохнуть. Попробуй.
Маша посмотрела на таблетки, потом на него. В её пустых глазах мелькнуло что-то — не доверие, а усталая надежда на прекращение страданий. Она взяла таблетки, запила водой. Эффект наступил через сорок минут. Напряжение в её плечах и спине начало растворяться. Острая, сверлящая боль внизу живота притупилась до терпимого нытья. В голове появилась лёгкая, ватная теплота, отгоняющая тревожные мысли и воспоминания о перенесённом кошмаре. Она вздохнула — глубоко, впервые за много дней.
— Лучше, — прошептала она. — Действительно лучше.
Саша улыбнулся, положил руку на её плечо.
— Я же сказал. Мы команда. Я о тебе забочусь.
На следующий день он дал ей таблетки снова. И на следующий. Он встроил их в её распорядок как витамины: утром и вечером, после еды. Он вёл журнал, отмечая её состояние: "боль снижена на 60%", "наблюдается лёгкая эйфория, повышена внушаемость", "аппетит улучшился". Через неделю он начал подготовку к новому стриму. Концепция была готова.
— Следующая трансляция будет другой, — объяснил он ей и Ване. — Мы покажем не борьбу. Мы покажем... облегчение. Путь к нему. Мы назовём это "Химия покоя". Мы покажем, как современная фармакология помогает таким... уникальным личностям, как Маша, выполнять свою миссию без лишних страданий.
Маша слушала кивая. Таблетки делали её покорной, благодарной. Она уже связывала чувство облегчения с Сашей и с этими маленькими пилюлями. В день стрима её подготовка была иной. Не жёсткий свет, а мягкий, тёплый. Не кушетка, а большое кресло, в котором она могла бы полулежать. Она была одета в просторную, мягкую домашнюю одежду — символ "восстановления". На столе рядом стояли стакан воды и тарелка с фруктами. В платном чате, куда доступ был открыт по ещё более высокой цене, теперь это был "клуб избранных", "патронов", царило напряжённое ожидание. После адреналина "Испытания" им было интересно, что может быть дальше. Эфир начался. Маша сидела в кресле, её лицо было спокойным, но с тенью усталости.
— Здравствуйте, — сказала она, и её голос был тихим, немного замедленным от действия прегабалина. — После последнего стрима... мне было очень тяжело. Тело болело так, что я не могла спать. Мысли путались. Я думала... смогу ли я продолжать.
Она сделала паузу, смотря в камеру с новой, уязвимой искренностью.
— Но я не одна. Со мной Саша. И он... он нашёл способ помочь. Не просто заставить терпеть. А по-настоящему помочь. Сегодня я хочу рассказать и показать вам... как выглядит забота в нашем мире. Как наука может облегчить путь тех, кто, как я, решил посвятить себя служению.
Саша вошёл в кадр. Он был в свитере, выглядел не как сутенёр, а как внимательный психолог или медбрат.
— Маша прошла через экстремальные нагрузки, — сказал он, обращаясь к камере. — Её психика и тело — уникальный инструмент. И, как любой тонкий инструмент, он требует бережного ухода. Мы внедрили щадящую фармакологическую поддержку, чтобы снять посттравматический болевой синдром и тревожность. Чтобы она могла фокусироваться не на страдании, а на своей миссии — дарить вам уникальный опыт.
Он сел рядом с Машей, взял её руку. Она улыбнулась ему слабой, благодарной улыбкой.
— Покажи им, Маша, как было до, и как стало сейчас.
Маша повиновалась. Она описала свои боли, бессонницу, чувство опустошённости после прошлого стрима. Потом рассказала о таблетках. Не называя их, она описала эффект: "тёплая волна", "отпускание", "тишина в голове", "боль становится далёким фоном".
— Это... как будто тебя накрывают тёплым одеялом, — сказала она, и её глаза стали влажными от эмоций. — И ты понимаешь, что можешь дышать. Что ты не одна со своей болью. Что о тебе... заботятся.
— А теперь, — сказал Саша, — небольшая демонстрация. Мы покажем, как эта поддержка позволяет телу сохранять функциональность даже после серьёзного стресса. Боров, Ваня.
Боров и Ваня вошли в кадр. Но на этот раз они не были агрессорами. Они были... партнёрами. Боров осторожно помог Маше встать, повернуться. Ваня, с предельной нежностью, начал разминать ей плечи и спину, пока она тихо стонала от смеси боли и облегчения.
— Видите? — комментировал Саша. — Расслабленные мышцы лучше поддаются воздействию, меньше травмируются. Это позволяет нам планировать более сложные и длительные сессии в будущем, не причиняя Маше непоправимого вреда. Это инвестиция в будущее. В её будущее, как артистки, и в ваше, как зрителей.
Затем была "демонстрация принятия" — та же, что и раньше, но в замедленном, почти ритуальном темпе. Маша, ведомая Боровым и Ваней, принимала их по очереди, но теперь её стоны были не криками агонии, а тихими, почти медитативными звуками. Её лицо выражало не муку, а глубокую концентрацию и... благодарность. Благодарность за то, что ей дают возможность делать это без непереносимой боли. Чат, сначала ошарашенный сменой тональности, постепенно начал поддаваться новому нарративу.
Сообщения изменились:
"Это так... по-человечески"
"Наконец-то о ней заботятся"
"Она выглядит такой умиротворённой..."
"Это гениально. Они не ломают её, они лелеют инструмент"
"Хочу тоже так заботиться о ком-то..."
Люди платили не за боль, а за участие в этой извращённой "реабилитации", в этой пародии на заботу. Они покупали иллюзию, что они — часть чего-то хорошего, что они помогают Маше "справляться". В финале стрима Маша, уже под действием препаратов, сидела в кресле, укрытая пледом. Она смотрела в камеру, её глаза были полны искусственной, но убедительной искренности.
— Спасибо... спасибо вам всем. И спасибо... Саше. Без этой помощи... я бы, наверное, сломалась. А теперь... теперь я знаю, что могу продолжать. Для вас. Потому что вы этого хотите. И потому что теперь... это не так больно. Это даже... хорошо.
Эфир закончился. Финансовый успех был сопоставим с предыдущим. Но успех психологический был колоссальный. Они не просто заработали. Они легитимизировали свою жестокость, обернув её в обёртку медицинской помощи. Они сделали аудиторию соучастником не только в насилии, но и в "спасении" жертвы от последствий этого же насилия. Это был круг, замкнувшийся в совершенную, непробиваемую систему. После эфира, когда Маша, под кайфом от трамадола и прегабалина, дрейфовала в полусне, Саша подошёл к Ване.
— Видишь? — тихо сказал он. — Теперь она зависит не только от нас морально. Она будет зависеть химически. Через месяц она будет просить эти таблетки сама. А через два — без них ей будет плохо не только морально, но и физически. Ломка. И только мы сможем её от этой ломки избавить. Мы станем для неё не просто хозяевами. Мы станем её спасением. От боли, которую мы же и причиняем. И от боли, которую причинит отсутствие наших таблеток. Это вечность.
Ваня смотрел на спящую Машу с новым, странным чувством. В нём боролись остатки человечности и рабское обожание системы, в которой он теперь занимал своё, пусть и подчинённое, место.
— А... а если она передозировка? Или...
— Дозировки контролирую я, — холодно отрезал Саша. — И всегда буду контролировать. Она — наш фармацевтический проект теперь. Самый успешный.
Он посмотрел на монитор, где подводились итоги финансового дня. Улыбка тронула его губы.
— И самый прибыльный...
